банки такой фиговый листок заделают, что Аполлон позавидует!
– Кончай канитель, Сергей, – устало проговорил Крутилин. – Нас два экипажа, итого восемь душ. Снаряжай Андрея и еще одного-двух, из тех, кого на раз курнуть осталось, и поехали. Выручал я тебя, когда мог…
– Значит, восемь человек останутся зимовать второй год…
Несколько часов назад я был бы счастлив, узнав, что смогу эвакуировать троих. Я и сейчас счастлив, что Андрей в любом случае улетит, он, безусловно, откроет этот краткий список. Кто, кроме него? Конечно, Пухов – это два, от него я избавлюсь с особым удовольствием. Груздев?.. Нет, Груздев останется, Нетудыхата больше заслужил право на Большую землю. Они улетят. Для всех остальных жизнь превратится в сплошную муку, много месяцев пройдет, прежде чем исчезнет боль от такого удара. Слишком частым был переход от надежды к отчаянию, от отчаяния к надежде. Вспомнился Пухов, его крик: «Человек не рояль, Сергей Николаич, на нем нельзя играть!» Я представил себе, как войду сейчас в кают-компанию и скажу – ударю в душу, разобью в кровь, уложу наповал… Тошно мне стало от этой мысли.
– Зимовать второй год, – повторил я. – У меня, Ваня, нет власти заставить тебя лететь. Но не думаю, что там, на Большой земле, тебе будет легче от этого.
– Имей же совесть, Сергей! – с горечью воззвал Крутилин. – Мы и сюда летели – закон нарушали: на двух одномоторных над открытым морем. Ведь даже если долетим, начальство из меня лапшу резать будет. Не видать мне больше неба!
– Шевелев с нами, полярниками, пуд соли съел. Он поймет, Ваня.
– Как хочешь, не могу, – решительно отрезал Крутилин.
– Вот-вот заштормит, Серега. – Белов встал, задернул молнию куртки. – «Обь» уйдет от айсберга, и тогда нам хана, будем зимовать вместе. Давайте, гаврики, ставить точку.
Коля меня поразил – я ждал от него другого. Я посмотрел ему прямо в глаза – в них читался какой-то намек, обещание! Наверное, так просто казалось, и было это только сочувствие: «Хотел бы тебе помочь, но не могу, сам видишь – не могу». Что ж, давайте – только не точку, восклицательный знак я поставлю! Нас трое в этой комнате, и все мы правы: Ваня – в том, что не хочет лететь на машине, которой больше не верит, Коля – в том, что времени больше нет, но я тоже прав. Горько тебе, Ваня, станет от этой правды…
– Что ж, Ваня, – сказал я, – что ж, дорогой ты мой Иван Петров сын, тогда вместе с экипажем ты будешь зимовать здесь, со мной.
Крутилин изумленно развел руками.
– Ну даешь ты, Серега, ну ты даешь!
– Надеюсь, – я стал максимально резок, – ты не станешь отрицать моего права на такое решение?
– Воля твоя, но с людьми все равно не полечу.
– Решено, – кивнул я. – Сколько возьмешь на борт, Коля?
– Шесть гавриков и по шесть кило барахла на брата.
– Бери семь без всякого барахла.
– Заметано.
Крутилин смотрел на меня невидящими глазами.
– Ты это всерьез, Сергей?
– Куда уж серьезнее, Ваня. Твои ребята только полгода не видели Большой земли, а половина моих уже на пределе.
– Что ж, – горестно проговорил Крутилин. – Прозимуем, Сергей Николаич, авось не впервой… Пойду ребят обрадую…
– Летим, Ваня, где наша не пропадала! – вскинулся Белов, и в его глазах я вновь увидел тот самый намек. – Бери четверых, остальных я дотащу.
Крутилин покачал головой.
– Привык ты лихачить, Коля! Тебе что, тебе Шевелев все простит, а мне за эти полеты такие ордена пропишет!..
Белов засмеялся.
– Так у меня уже вся трудовая книжка в его орденах! Строгачом больше, строгачом меньше… Да и Свешников нас не даст в обиду! Я тут прикинул, что у тебя еще можно снять, слушай и мотай на ус: ну, вспомогательный движок с генератором и щитком – сразу килограммов сто двадцать, газовую плиту и баллон с газом – еще чуть не центнер, кресло второго пилота ко всем чертям – Антарктиде на память, электрическую печку! Инструментов килограммов тридцать! Сдавайся, Ваня!
– Был бы я один… – Крутилин мучительно колебался. – Нет, не возьму греха на душу.
Сразу сгорбившись, он пошел к дверям. Белов неожиданно мне подмигнул, я никак не мог понять, куда он клонит.
– Погоди, торопыга, – остановил он Крутилина. – Я полечу на твоем драндулете. У меня народ битый, вытянем.
Крутилин замер, медленно обернулся, лицо его пылало.
– Смотри ты, дым из глаз идет! – развеселился Белов.
– Сукин ты сын, Колька… – Крутилин возвратился, сел на стул. – Ниже пояса бьешь, стервец… Ладно, Серега, зови нотариуса.
– Вот это по-нашему! – Белов радостно захохотал. – Давно бы так, чего ваньку валять!
Я обнял Крутилина.
– Век не забуду, Ваня.
– Ты еще этот век проживи. – Крутилин высвободился, мрачно усмехнулся. – Если, конечно, со мной, а не с Колькой полетишь, гражданин кандидат каких-то наук.
Я развел руками.
– Закон зимовки, Ваня, имею право выбора. – Я проводил летчиков до двери и прошелся по комнате, приводя в порядок свои мысли. – Такие дела, кандидат каких-то наук…
Вбежал Костя.
– Николаич, «Обь»… торопят, синоптики с ума сходят!
– Скажи, минут через десять, Крутилин самолет раскулачивает.
Забыв прикрыть дверь, Костя поспешил в радиорубку, а я стал осматриваться, чтобы не оставить в суматохе важных бумаг.
– Песню спеть на дорожку? – донесся голос Филатова.
– Весельчак! – раздраженно бросил кто-то.
– Обидно, без вещей… – Это Пухов. – Сколько раз на дрейфующих барахло тонуло, а сейчас сам бросаю.
– Решено, кто с Крутилиным? – Это, кажется, Дугин.
– Нам с Веней там спальные места оборудуют. – Сашин баритон. – Костя просился… Может, и ты с нами, Женька?
– Чего он там тянет? – Это Димдимыч по моему адресу.
– Не может начальство без эффекта, – с иронией Груздев. – О чем задумались, Иван Тарасович?
– Хорошо у нас под Полтавой… Уже вишни цветут…
– Вишни… Кто про что…
– Не нравится – не слухай.
– Ну долго он еще там будет?
– Спокойнее, друзья, время у нас есть.
– Андрей Иваныч, а нельзя гитару под полой – контрабандой?
Я взял портфель с бумагами, еще разок осмотрелся и вышел в кают-компанию. Все притихли. Я сел на свое место за столом.
– Прошу слушать меня внимательно, друзья. Положение с самолетами всем понятно и объяснений не требует. Думаю, что четыре добровольца, готовые лететь на самолете Крутилина, назовут себя сами…
– Мы с Веней… – начал Бармин.
– Подожди, Саша, я не закончил. Одним из четверых буду я, остаются трое…
– Мы с Веней…
– Да подожди, черт побери!.. Крутилин всячески облегчает самолет, каждый килограмм на учете, поэтому полетят с Крутилиным не те, кто первым открыл рот, а те, кто легче.
– Хороша демократия! –
