гремели и сверкали над нашими головами. Водяные брызги, точно плети, хлестали нам в лицо. Мы с трудом держались курса и моментально исчезли из виду наших преследователей.
Прошел целый час, прежде чем ураган угомонился. Как быстро налетел он на нас, так же быстро и прошел, оставив после себя ярко сияющее солнце, чудный, свежий воздух и восхитительно зеленоватую поверхность моря. Нигде теперь на горизонте не видно было ни малейших следов какого-либо судна. Мы одни мчались по океану, и события прошедшей ночи казались мне видением умирающего или бредом спящего, о котором забывают с наступлением дня.
Все время в течение этих полных волнения часов наша яхта двигалась на север, но с наступлением дня мы повернули на северо-восток. Один только капитан Лорри знал о моем намерении отправиться к берегам Санта-Марии, одного из Азорских островов. Я не говорил ему о причинах моего намерения, а он не спрашивал меня. Он понимал, что успех зависит от него и яхты, — и повиновался мне, не спрашивая. Что касается матросов, то они поступили ко мне на службу, зная, что последняя сопряжена с известным риском. Размер платы, которую они надеялись получить, умерял их критическое отношение ко мне и служил гарантией их верности. Все они были моряки мужественные и храбрые, начиная с боцмана Валаама и кончая краснощеким мальчиком, которого мы окрестили именем Нимбль, то есть быстроногий. Они все называли мое судно «полицейской яхтой», но я не был за это на них в претензии. Мне кажется, что все они чувствовали ко мне расположение и уважали меня. Таким людям, как они, бывает все равно, где сложить свою голову — на севере или юге. Тайна интересовала их, и они говорили, что не помнят еще таких веселых дней на море.
Оставался мой бедный Тимофей Мак-Шанус. Бог мой, как смягчилось его сердце при виде солнца! И следа не осталось от Тимофея во время урагана, когда он, надев свой парадный костюм, явился в маленькую гостиную, чтобы пообедать со мной. Море за это время улеглось уже и походило на тихое, спокойное озеро. Лунный свет, разливаясь по спящим водам, отсвечивал, как в зеркале. Не чувствовалось ни малейшего ветерка, и яхта наша двигалась вперед тем странным скользящим ходом, который дается турбинными машинами. Можно было подумать, что мы скользим по отполированной поверхности, как вагон по гладким рельсам. Тишина ночи нарушалась шипением пара, стуком вращающихся винтов и пыхтением клапанов. Палуба дрожала от быстрого хода, и движение яхты походило на движение живого, дымящегося существа, которое мчится в необъятные пространства, чтобы завоевать их.
Нет ничего удивительного, что Мак-Шанус явился обедать в такой вечер. К нему вернулся его аппетит — и суп, рыба и жареные птицы исчезали с такой же быстротой, как и в обеденный час. Вид, с каким он пил вино из венецианского бокала, мог даже богов соблазнить к утолению жажды.
— Клянусь душой Христофора Колумба, я — редкий моряк! — сказал он, когда мы вышли наверх, где нас ждали сигары и кофе. — Попроси меня указать земной рай, и я назову тебе яхту «Белые крылья». Ах, не говори мне о вчерашнем. Это был только приступ невралгии, и я лежал в постели исключительно ради спокойствия.
— Ты выражал, однако, желание, чтобы тебя выбросили за борт, Тимофей!
— Выражал, черт возьми!.. Но только из желания облегчить яхту во время бури. Я мог превратиться в Иону и пробыть три дня во чреве кита. Ведь такое неожиданное путешествие могло сделать из меня члена общества трезвости!
Он закурил сигару чудовищной длины и некоторое время излагал вслух свои наблюдения за морем, небом и яхтой, хотя все рассуждения эти представляли интерес исключительно лишь для него самого. Мало-помалу, говорил он, наблюдения эти появятся на страницах «Daily Shuffler». Я просил его быть менее мрачным и более практичным, и он тотчас же заговорил более серьезным тоном о «Бриллиантовом корабле».
— Ин, мой мальчик, что все это означает, черт возьми? Судно, которое так спешит куда-то, что ни с того ни с сего стреляет в нас за то, что мы смотрим на него… Лорри рассказал мне всю историю, и она поразительна, клянусь спасением моей души. Когда в следующем месяце я вернусь в Лондон…
— Ты, следовательно, мечтаешь о возвращении, Тимофей? В таком случае мы воспользуемся первым встречным судном и пересадим тебя на него, — спокойно сказал я.
Он стукнул своей чашкой по столу и взглянул на меня так, как будто я нанес ему оскорбление.
— Мы ведь идем к Британским островам… не будешь же ты отрицать этого?
— Отрицаю, Тимофей! Мы идем к Санта-Марии, одному из Азорских островов.
— Ради какого черта…
Он замолчал и не закончил начатую им сентенцию. Я видел, что он глубоко над чем-то задумался. Он откинулся на спинку стула и рассуждал вслух, как бы разговаривая сам с собой:
— Он взял меня из Лондона, меня, сироту, успевшего схоронить трех жен… Он захватил меня с собой в море и показал мне страну диких людей. Ах, какой он удивительный человек, мой друг Фабос. Точно ягненок, идущий на стрижку, должен я идти по его стопам.
— Не вернее ли будет, Тимофей, как овца?
Он не обратил внимания на мое замечание и, обратившись к звездам, заговорил тем напыщенным стилем, которому он научился у древних мелодрам.
— Вечная женщина, все преступления совершаются везде во имя твое.
— Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, что ты идешь на Азорские острова для свидания с нею.
— Анной Фордибрас?
— С кем же другим? С Анной Фордибрас. С маленьким чертенком в виде пастушки в красном платье. Ты идешь на свидание с нею. Не отрицай этого. Ты многим рискуешь, чтобы увидеть ее: твоим долгом, который заставил тебя купить эту яхту, тем, что ты узнал в Африке, и всей историей, которую ты хотел довести до сведения британского правительства. И все это погибнет ради пастушки. Я буду возмущен, Ин Фабос, если ты вздумаешь утверждать, что все это неправда.
— Тогда возмущайся сразу, Тимофей! Я иду на Азорские острова, так как
