сначала сквозь пылающий костер, а потом спуститься в одну прорубь реки Вычегды и выйти в другую. Но когда огонь был разведен, волхв отказался от испытания и тем посрамил себя перед народом. После того он с наиболее ревностными язычниками удалился за Уральский хребет на реку Обь, и дело обращения зырян пошло успешнее. Хотя большинство зырян оставалось еще в язычестве, однако новокрещенная паства настолько умножилась, что Стефан просил поставить для нее особого епископа. Митрополит Пимен одобрил его просьбу и, с согласия великого князя Димитрия, поставил первым епископом Пермским самого Стефана (1383 г.). Кафедру свою он утвердил там же, т. е. в Усть-Выме при церкви Благовещения, при которой устроил и монастырь. Кроме постоянных трудов по переводу и переписке священных книг, Стефан много заботился и о других нуждах своей паствы. Он ездил в Москву просить великого князя о разных льготах для народа, облегчения его даней и повинностей; путешествовал в Новгород с мольбою, чтобы его вольница не впадала на Пермскую землю и не разоряла ее; в неурожайные годы привозил на ладьях хлеб из русских областей и раздавал его неимущим. Приехав однажды в Москву по делам церковным, Стефан здесь заболел и скончался (1396) после осьмнадцатилетних своих апостольских трудов. Его погребли в придворном Спасо-Преображенском монастыре (у Спаса на Бору).
Из преемников св. Стефана особенно известен епископ Питирим, продолжавший его апостольские труды. Не ограничивая свою деятельность зырянами, он распространял христианскую проповедь и между их соседями, дикими вогулами. Злобившийся за то один из Вогульских князей, по имени Асыка, заключил союз с одичавшими полухристианскими обитателями Вятки и вместе с ними сделал набег на Пермскую землю. Он скрытно приблизился на плотах к Усть-Выму в тот день, когда епископ с духовенством и жителями совершал крестный ход в одно загородное место для молебствия. Тут при внезапном нападении дикарей безоружные жители искали спасения в бегстве, а святитель был схвачен и предан мученической смерти (1455 г.){86}.
Эпоха татарского ига — эпоха очевидного упадка просвещения — ознаменовала себя в истории Русской церкви появлением некоторых ересей, возбудивших немалое волнение. Если в XII веке иерархия придавала важность вопросу о том, можно ли есть мясо в Господские праздники по средам и пятницам, то в XIV веке эта иерархия должна была вступить в жаркую борьбу уже с учениями гораздо важнейшими и также выходившими из среды самого духовенства. Учения эти явились в том русском крае, в котором особый политический строй неизбежно должен был способствовать большему свободомыслию, нежели в других частях Руси, т. е. в земле Новгородско-Псковской. Выше, при описании деятельности митрополита Петра, мы видели, что на церковном Переяславском соборе (1311 года) осуждена была ересь какого-то новгородского протопопа, который отрицал монашество и между прочим считал земной рай погибшим и который нашел сочувствие себе даже у епископа тверского Андрея. Впрочем, это сочувствие, вероятно, относилось собственно к его учению о рае, а не к отрицанию монахов. Ибо толки о мысленном и земном рае продолжались и после того, и возбуждали споры именно в тверском духовенстве.
По поводу этих споров новгородский архиепископ Василий (спустя лет двадцать пять или тридцать после Переяславского собора) написал послание к тверскому владыке Феодору. В своем послании он хотя не отрицает мысленного (духовного) рая, но также разными ссылками на Священное писание и Отцов церкви старается доказать, что Адамов земной или саженный (насаженный) рай не погиб. Этот рай существует на востоке, тогда как адские муки приготовлены на западе. В подтверждение своих слов, Василий ссылается на рассказ новгородца Моислава и сына его Якова, которые будто бы однажды во время своего плавания по морю подходили к месту земного рая. Буря принесла два их судна к высокой горе, на которой лазоревою краскою и необыкновенной величины написан Деисус; солнца там не было, а свет сиял неописанный, за горою слышалось ликование. Мореходы послали одного товарища ближе посмотреть на чудо; но тот, взобравшись на гору, всплеснул руками, засмеялся и побежал далее. То же сделал и другой. Третьего привязали веревкою за ногу, и, когда он хотел убежать, сдернули его назад, но он оказался мертвым.
Это послание ясно показывает нам, как легко народные суеверия и легенды примешивались тогда к учению и преданиям церковным. Ибо Василий был один из замечательнейших новгородских владык, слывший у современников человеком книжным и начитанным и сам много странствовавший на греческом востоке. Впрочем, в средневековой Европе вообще была довольно распространена легенда о земном рае, сохранявшемся где-то на восточной оконечности земли.
Ересь о монашестве, поднятая помянутым выше новгородским протопопом, очевидно, не заглохла в Новгородско-Псковском краю. После приведенного послания Василия прошло еще лет тридцать, и вдруг она обнаружилась с новою силою, направленная уже против всего священства и церковной иерархии вообще. Эта новая смута известна в истории под именем ереси Стригольников. Первоначально она появилась во Пскове, где ее успеху много способствовали неустройства местной церкви, лишенной непосредственного архиерейского надзора и управления. Известно, что Псковичи тщетно домогались отделиться от Новгородской епархии и получить для себя особого епископа. Меж тем отношения псковского духовенства к новгородскому владыке с течением времени приобрели едва ли не главным образом характер финансовый, т. е. вращались по преимуществу около судебных и подъездных пошлин, платы за ставление и других владычных поборов с духовенства. При развившемся во Пскове вмешательстве мирян в церковные дела и часто встречавшейся непорядочной жизни самого духовенства, естественно, противуцерковное движение нашло здесь удобную для себя почву.
Уже в Греческой церкви, т. е. в ее Номоканоне или Кормчей книге, обсуждалось посвящение в церковный сан за деньги. Мы видели, что на Владимирском соборе русских иерархов в 1274 году запрещалось епископам брать мзду за ставление и рукополагать во священники лица недостойные. Тем не менее зло симонии продолжалось в широких размерах; чему подавала пример сама Византия; там взимали большие суммы при поставлении русских митрополитов; митрополиты требовали приношений от епископов; а эти в свою очередь обременяли поборами и пошлинами низшее духовенство. Ближайшим поводом для ереси Стригольников послужила именно мзда за поставление священников. Но еретики не остановились на одном этом пункте; а, с свойственными русскому уму беспощадной критикой и переходом в крайности, стали на том же основании отвергать не только священников, но и высшую иерархию, как тоже поставленную на мзде и следовательно недостойную. Вместе с тем они начали отрицать исполнение церковных треб, в особенности тех, за которые взималась плата, например, службу над усопшими и поминовение; а отсюда перешли к отрицанию таинств крещения, покаяния и причащения. Вместо покаяния перед
