— Прости меня, что я должна была сделать? — поинтересовалась Аврора.
— Как что? Лечь в постель с этим седым старпером! — сказала Рози. Раз уж Аврора только что спросила ее, не переспала ли она с Артуром, Рози казалось, что и ей ничего не будет за то, что она спросит Аврору, не спала ли она с сэром Томасом Бичемом.
— Ни-ни, — призналась Аврора. — За исключением какой-то возни однажды, но ничего из этого не получилось.
— И ты сидишь там со своими старыми дневниками и пытаешься вспомнить, с кем ты возилась, а с кем — нет?
— Нет, я никогда не возилась с тем, кто сыграл в моей жизни значительную роль, — сказала Аврора. — В качестве знаменитой соблазнительницы я, наверное, не преуспела. У меня, наверное, послужной список так себе. Да никакого списка и нет.
— Меня бы это до бессонницы не довело, — призналась Рози.
Когда потом Аврора сидела в своей конторке и руки ее покрылись пылью от раскладывания сотен концертных программок — ее собственных, ее матери и ее бабушки, — она подумала, что даже если эта работа и не принесет ей ничего большего, чем сознание того, какую глубокую важность в жизни всех женщин в ее семье имели музыка и театр, этого будет достаточно. Некоторым из этих программок было по сто лет, а у нее еще оставалось почти столько же уложенных в коробки театральных билетов.
Аврора подумала, что если внести в память компьютера все концертные программы, в конце концов, она могла бы точно знать, сколько раз она, ее мама или бабушка слушали то или иное произведение или же восторгались тем или иным солистом или дирижером. Что из Дебюсси, Моцарта или Гайдна они слушали. И потом, если проделать то же самое с билетами, она могла бы точно так же проследить их театральные пристрастия: Шекспир, О’Нил, Ибсен, Шоу.
Но вся эта масса концертных программ пугала ее. Они прикрывали весь пол, и то же самое будет с билетами, когда дойдет до того, что распакует их. Она подумала, что ей может понадобиться помощник, а может быть, два. Она вспомнила о Тедди и Джейн — у них обоих были компьютеры и, кроме того, достаточно времени. Они бросили работать в «7-Одиннадцать», где стало так опасно, что им приходилось расплачиваться с покупателями, сидя за экраном из плексигласа.
— Это как-то убивает удовольствие от работы, — пожаловалась Джейн. Теперь они оба получали пособие по безработице и, казалось, ничем другим, кроме изучения мертвых языков, не занимались, не считая того, что баловали своего блистательного ребенка. Аврора решила, что можно было съездить к ним и предложить им временную работу с этими ее воспоминаниями. Джейн любит музыку — она могла бы заняться концертными программками, а Тедди, который, несмотря на свои антидепрессанты, все еще выказывал признаки дрожи, мог бы разбирать театральные билеты.
Кроме этого, оставались еще разложенные на восьми полках календари, настольные книги и прочие материалы. Из этого источника хронологического сырья Аврора надеялась извлечь более или менее точно расписанную по дням информацию о собственной жизни. Она сознавала, что могла выглядеть эксцентричной — ведь она прожила уже около двадцати пяти тысяч дней, если не больше, и ей могло просто не хватить всей оставшейся жизни на то, чтобы вернуться сквозь месяцы и годы, недели и дни к тем первым дням, которых она уже не помнила.
Записи ее мамы и бабушки были так же коротки, как и ее собственные. И все же все трое что-то записывали.
Типичная запись ее бабушки, Кэтрин Додд, могла быть простой: «Уехали из Бостона» или «Вернулись домой, постели покрыты пылью». Пикник где-нибудь в Новой Англии, который мог бы стать сюжетом полотна Ренуара, был отмечен Кэтрин Додд всего одной краткой строкой: «Моллюски несвежие, Чарли стошнило».
Ее мама, Амелия, была столь же лаконичной. Одна из записей, сделанная тогда, когда Авроре было всего пять лет, гласила: «Аврора плюнула на Боба». Аврора не могла вспомнить, что это за Боб — у нее не было двоюродного брата по имени Боб. Хотя она аккуратно просмотрела дневники той поры, надеясь обнаружить еще какие-нибудь упоминания о Бобе, ничего она не нашла. Как ни старалась, сна не могла вспомнить, что плюнула на маленького мальчика, хотя это было вполне в ее репертуаре. Она помнила, что в самом деле часто злилась на мальчишек, когда ей было лет шесть. Она так ревновала их — они были намного свободнее и могли позволить себе забавы, которых не разрешалось девочкам. Возможно, она и плюнула в одного из них, но что было причиной тому?
Ее собственные дневники, призналась она себе, были не лучше. У нее редко возникало желание оставить в них больше трех-четырех слов о каждом из дней, и часто записи были не длиннее, чем «Тревор, крабы», «Эдвард неважно танцует» или же «Бьюла пережарила рыбу».
Она всегда полагала, что тяга к критике как черта характера была следствием ее высокой требовательности, но, пролистав записи лет за десять, была вынуждена признать, что бесстрастный судья — например, биограф, — вероятно, заключил бы, что она была женщиной с чрезмерной тягой к критике. Год за годом те три-четыре слова, которые она позволяла оставить о своих днях, были жалобами: пережаренная рыба; ухажер, не умеющий танцевать; полицейские, которые брали с нее штраф; концерты, на которых духовые инструменты звучали неважно или же солисты не были как следует готовы к выступлению.
Те записи, что она оставила, если посмотреть на них в целом, настолько отрезвляюще подействовали на нее, что порой она задавала себе вопрос: с чего это она решила, что ей в самом деле хочется вспомнить свою жизнь. Она думала, что ее жизнь была по большей части счастливой, но этого нельзя было сказать по ее записям.
Она даже призадумалась: во имя чего тратить месяцы, если не годы, вспоминая свою жизнь, когда вся она состояла из людей, не умеющих танцевать или жарить рыбу, или же из групп музыкантов, которые были не на высоте?
Уставая от подобных мыслей или только готовясь думать об этом, Аврора открыла ящик, где у нее была записка Джерри и единственная его фотография. Она сама сделала этот снимок — он сидел на ступеньках у своего дома в халате и был похож на большого заспанного и немного грустного ребенка.
Маленький снимочек и записка говорили ей о жизни больше или, по крайней мере, сильнее трогали ее, нежели весь этот архив, который она распаковывала и теперь рассортировывала.
Фотография и записка говорили ей, что в том, что она так добивалась Джерри, было не так уж много плохого. При всей своей странности он был хороший человек.
По крайней мере, ее последняя любовь не была пустячной. Возможно, Джерри был настолько пассивный человек, что готов был принять любую женщину, одну за другой, относясь к этому, как, допустим, к перемене погоды. Но, возможно, его любовь тоже не была пустячной — ведь он думал о ней и даже написал ей записку.
И вот, непонятно почему, пока она размышляла о Джерри, она вспомнила Гектора Скотта и их пустую последнюю ссору.
От этого воспоминания из глаз ее брызнули слезы. Она поняла, что все больше и больше думает о Джерри, и ей стало грустно от мыслей о своем старом солдате, который, в конце концов, столько лет преданно сражался за нее.
— Мне стало легче, когда я подумала о Джерри, но когда я подумала о Гекторе, я расплакалась, — сказала она потом Рози, вернувшись на кухню.
— Генерал умер, и не нужно огорчаться на его счет — он не очень-то кого-либо жаловал, — сказала Рози. — Вместо того чтобы размышлять о своих давно ушедших приятелях, ты бы лучше помогла мне разобраться с моими трудностями.
— Не думаю, что чувствую себя настолько лучше, чтобы заняться этим, — усомнилась Аврора.
— Жалеешь, что была близка с Джерри, — спросила Рози. Ей всегда было это интересно.
— Нет, я этим горжусь, — ответила Аврора. — Для этого нужна была храбрость, настоящая храбрость, а я не думаю, что мне довелось сделать много такого, для чего требуется подлинная храбрость.
Она обмакнула палец в чай и облизала его. Это была вновь приобретенная и странная для такой изысканной дамы привычка.
