— Вот это да! — взревел, вскакивая, сидевший за рукописью хозяин кабинета. — Никак не ждал! Сколько лет, дорогой друже!
Шатров поставил коробку на стол, друзья крепко обнялись и расцеловались.
Сухой, среднего роста, Шатров казался совсем небольшим рядом с громоздкой фигурой Давыдова. Друзья во многом были противоположны. Огромного роста и атлетического сложения, Давыдов казался более медлительным и добродушным в отличие от нервного, быстрого и угрюмоватого приятеля. Лицо Давыдова, с резким, неправильным носом, с покатым лбом, под шапкой густых волос, ничем не походило на лицо Шатрова. И только глаза обоих друзей, светлые, ясные и проницательные, были сходны в чем-то, не сразу уловимом, скорее всего — в одинаковом выражении напряженной мысли и воли, исходившем из них.
Давыдов усадил Шатрова, оба закурили и стали оживленно обмениваться накопившимися за ряд лет впечатлениями, невысказанными в письмах. Наконец Давыдов погладил пальцами за ухом, встал и извлек из кармана легкого пальто порядочных размеров сверток. Он развернул его и положил перед Шатровым.
— Слушайте-ка, Алексей Петров, извольте съесть… Не возражать! — вдруг зыкнул он на протестующий жест Шатрова, и оба рассмеялись.
— Совсем как в сороковом, — развеселился Шатров, — опять забыли съесть! Попадет?
Давыдов закатился хохотом.
— Попадет, если домой принесу. Будьте добры, уважьте, «как в сороковом».
— Сейчас мы его, — резко двинул рукой Шатров, — ок!
— Ну конечно, и «ок» этот по-прежнему! Как приятно слышать!.. Слушайте, Алексей Петрович, пойдем в музей, покажу интересные новости… Есть для вас работа…
— Нет, Илья Андреевич, у меня ведь очень важное дело. Нужно крепко потолковать с вами, нужна ваша голова. Она работает хорошо, без промаха…
— Интересно! — Давыдов провел пальцем по последней строчке рукописи и сложил исписанные листы. — Кстати, письмо ваше получил неделю назад и еще не собрался ответить. Не одобряю…
— Не одобряете моих жалоб? Минута жизни трудная, — слегка смутившись, виновато произнес Шатров. — Я позаимствовал у вас одну философскую идею, которая часто мне помогает. Но для ее применения надо иметь некоторую силу духа. А бывает, что ослабеешь…
— Какую такую идею? — недоуменно спросил Давыдов.
— Она выражается только одним магическим словом «ништо». Мне так часто не хватало вашего «ништо» в военные годы…
Давыдов без удержу хохотал и, отдышавшись, еле выговорил:
— Именно ништо. Будем работать дальше. Оно, конечно, бывает трудно. Наука наша очень хлопотна — тут и раскопки, и огромные коллекции, и сложная обработка, а работников мало, совсем мало. Приходится непродуктивно тратить время, смотреть за пустяковыми вещами… Но у вас ведь был важный разговор. А я отклонился в сторону.
— Разговор будет необыкновенный. У меня в руках — невероятное, настолько невероятное, что я никому, кроме вас, не решился бы сказать о нем.
Наступила очередь Давыдова выказать нетерпение. Шатров хитро улыбнулся, как при входе в кабинет, и, развернув свой пакет, извлек из него большую кубическую коробку из желтого картона, украшенную китайскими иероглифами и почтовыми штемпелями.
— Вы помните Тао-Ли, Илья Андреевич?
— Как же! Это молодой китайский палеонтолог, очень способный. Убит в тысяча девятьсот сороковом году фашистскими бандитами при возвращении из экспедиции. Погиб за свободный Китай!
— Совершенно верно. Я описывал некоторые его материалы, состоял с ним в переписке. Он собирался приехать к нам… Так мы и не встретились! — вздохнул Шатров. — Короче говоря, из своей последней экспедиции он прислал мне посылку с необычайно любопытной вещью. Посылка эта вот, на столе. При ней короткая записка с обещанием подробного письма, написать которое ему не удалось. Его убили в Сычуани, на пути в Чунцин.
— А где он был в экспедиции? — спросил Давыдов.
— В провинции Сикан.
— Ну и ну! Однако забрался. Погодите — это горный узел на восточном конце Гималайской дуги, между нею и Сычуаньскими горами… Да ведь знаменитый Кам, куда стремился Пржевальский, это тоже там!
Шатров одобрительно посмотрел на друга.
— Ей-ей, в географии с вами не потягаешься! Я с картой в руках насилу разобрался. Кам — это северо-западная часть Сикана, и, между прочим, Тао-Ли вел исследования именно в Каме, на востоке его, в районе Энь-Да.
— Ясно, ясно. Показывайте, что у вас за штука. Оттуда можно ждать чего угодно!
Шатров извлек из коробки нечто завернутое в несколько слоев тонкой бумаги, развернул шелестящую бумагу и, наконец, подал Давыдову обломок твердой ископаемой кости, на первый взгляд бесформенной.
Давыдов повернул раза два тяжелый светло-серый кусок и сказал:
— Кусок затылочной части черепа крупного хищного динозавра. Что же тут особенно удивительного?
Шатров молчал. Давыдов еще раз осмотрел кость и внезапно издал глухое восклицание. Положив обломок на стол, он поспешно вытащил из желтого полированного ящика бинокулярную лупу, выдвинул плечо штатива, прикрепил тубус. Широкая спина профессора согнулась над прибором, он прильнул глазами к двойному окуляру, сунув под лупу свои большие руки с зажатой в них костью динозавра. Некоторое время в кабинете царило молчание. Шатров чиркнул спичкой. Тогда Давыдов поднял от бинокуляра расширившиеся от изумления глаза.
— Невероятно! Не могу подыскать объяснение. Череп пробит насквозь в самой толще кости. Отверстие настолько узко, что не могло быть сделано рогом или зубом какого-нибудь животного. Если бы это была болезнь — некроз, костоеда, — тогда края несли бы следы болезненных изменений. Нет, это отверстие было пробито! Пробито в живой кости! Несомненно. Обе стенки черепа. Насквозь, точно пулей. Да, если бы это не было бредом, я сказал бы, что пулей… Впрочем, нет, отверстие не круглое — это овальная узенькая щель, точно вырезанная и потом уже, в процессе окаменения кости, заполнившаяся рыхлой породой.
Давыдов резко оттолкнул штатив бинокуляра.
— Поскольку я не склонен был до сих пор к бредовым видениям и явно трезв, то могу лишь сказать — странный случай. Необъяснимый случай!
Он холодно посмотрел на Шатрова. Тот вытащил из коробки второй пакет, снова зашелестел бумагой.
— Я не могу спорить с вами, — медленно сказал Шатров, — это действительно случай, и если хорошенько посоображать, то можно найти ему даже не одно объяснение. Но второй такой же случай заставит вас отказаться от сомнений. Вот он, второй случай, — ок!
На стол перед Давыдовым легла вторая кость — плоская, с изломанными краями.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
