Эти дамы мне знакомы. Посредине, рядом с Еленой, стоит Гекуба – супруга Приама, седовласая, все еще привлекательная мать Гектора с Парисом. Рука об руку с ней – Лаодика, дочь царицы и жена Геликаона. По левую сторону – Феано, дщерь Киссея, супруга конеборца Антенора и, что гораздо важнее в моей ситуации, избранная жрица Афины. Богини, чью наружность и голос присвоил себе жалкий смертный. Судя по мрачному взгляду Феано, ей уже обо всем доложили.
Последняя из собравшихся – Андромаха. Женщина, младенца которой я собирался выкрасть и отправить в ссылку на холмы Индианы. Ее лицо наиболее сурово, а пальцы нетерпеливо поигрывают острым как бритва кинжалом.
Елена присаживается подле меня на низкое ложе:
– Хок-эн-беа-уиии, ты должен поведать им все, что я слышала. Кто ты такой. Почему следил за нами. Расскажи про богов и про свои ночные похождения.
– Может, сперва отпустите меня? – Язык ворочается с большим трудом. Чем она меня опоила?
– Нет. Говори прямо сейчас. И только правду. Феано получила от богов дар провидения. Она умеет отличать ложь от истины. Даже когда слышит такой жуткий варварский акцент, как у тебя. Говори. Не пропускай ничего.
Я не тороплюсь исполнять приказание. При таких условиях, пожалуй, рот лучше держать на замке.
Феано опускается на одно колено. У этой прелестной молодой женщины глаза такие же бледно-серые, как у ее богини. Клинок у нее короткий, широкий, заточенный с обеих сторон и к тому же очень холодный. Просто ледяной. Она только что прижала его к моим яичкам. Приподняла, как жертвенное мясо на серебряной тарелочке. Острие прокалывает чувствительную промежность до крови. Я удерживаюсь от крика, однако тело содрогается, пытаясь отпрянуть.
– Начинай. И не вздумай врать. Солжешь раз – и я запихну тебе в рот правое яйцо. Солжешь дважды – проглотишь левое. Третья попытка – и псы сожрут все остальное.
А, ну тогда ладно. Слушайте, девочки. И я выкладываю всю правду-матку. Про бессмертных и про то, как они оживили схолиаста для шпионской работы. Делюсь впечатлениями от Олимпа. Описываю свой мятеж против Музы, покушение на Афродиту и Ареса, попытку поднять Ахилла и Гектора, так сказать, на баррикады… Все-все. Клинок не шевелится. Острие не убирается. Металл не греется.
– И ты принял наружность Афины? – шепчет Феано. – Разве это под силу кратковечному?
– Нет. Это под силу моему снаряжению. Было.
Я крепко зажмуриваюсь. Сейчас начнется: хрясть! шлеп! шмяк!
До слуха доносится голос Елены.
– Поведай Гекубе, Лаодике, Феано и Андромахе о том, как ты видишь будущее. Наши судьбы.
– Он не провидец, – вмешивается жена Приама. – Боги не могли наградить такого особым даром. Да он просто необразованный дикарь. Вы только послушайте его: «бар-бар-бар-бар»!
– Хок-эн-беа-уиии сам признает, что прибыл издалека, – возражает Елена. – Если он и варвар, то не виноват в этом. Выслушай его, благородная дщерь Димаса. Говори же, мужчина.
Я провожу языком по губам. Взор у Феано прозрачно-серый, как воды Северного моря. Взгляд истинного фанатика или офицера СС. Глаза Лаодики затуманены. Очи Андромахи сияют сознанием пугающей внутренней силы.
– Что вас интересует? – спрашиваю я.
Мои познания слишком уж лично касаются этих дам, их города, или мужей, или детей.
– Все, кроме обмана. Все, что считаешь правдой, открытой тебе богами.
На какой-то миг я задумываюсь, стараясь не думать о лезвии, столь по-женски прижатом к несчастному паху.
– Я не провидец. Понимаете, это просто воспоминание об одной песне, которую сложили в моем прошлом, которое для вас будущее…
Вот это загнул. Они же ни бельмеса не разберут. Тем более этот ужасный акцент… Позвольте! Нет у меня никакого акцента! Как бы там ни было, деваться некуда.
И рисую перед ними картину падения Трои: улицы, залитые кровью, пылающие здания… Объявляю Гекубе, что ее супруг Приам найдет погибель у ног статуи Зевса в домашнем храме. Рассказываю Андромахе, как Ахиллес прикончит Гектора и ни один из троянцев не осмелится выйти на помощь своему защитнику; о том, как убийца привяжет ее возлюбленного к колеснице и протащит вокруг городской стены, а потом в ахейский лагерь, где вражеская солдатня примется справлять нужду на безжизненное тело и аргивские псы потревожат геройскую плоть. А спустя пару недель маленького Скамандрия швырнут с самой высокой башни Илиона, расплескав мозги младенца по острым камням. Но и на этом страдания Андромахи не завершатся, ибо ее горький удел – остаться в живых; уплыть на черных кораблях к ненавистным греческим островам и до конца дней прислуживать мужчинам, убившим Гектора, спалившим ее город, не пощадившим Астианакса. Ублажать их и молча сидеть в уголке, слушая, как стареющие ахейские герои похваляются великими подвигами давно прошедших лет, вспоминают славные времена грабежа и насилия.
Описываю надругательства победителей над Кассандрой и тысячами других женщин и девушек Трои. И самоубийство тысяч иных, тех, кто предпочтет вонзить себе нож в сердце, нежели претерпеть позор.
Далее обращаюсь к Феано: Одиссей с Диомедом выкрадут священную статую палладий из тайного храма Афины, чтобы позже вернуться с мечом и, осквернив святилище, разрушить его до основания. Жрица, прижавшая нож к моим яичкам, должна услышать: ее богиня ничего, ровным счетом ничего не сделает, дабы прекратить разбой и глумления.
Повторяю для Елены подробности гибели Париса и ее последующего рабства в доме обманутого супруга Менелая.
И наконец, рассказав им все, о чем прочел в «Илиаде», объясняю еще раз: мне неизвестно, исполнятся ли эти пророчества, но только большая часть из них уже свершилась. Затем я умолкаю.
Можно было бы поведать им о приключениях Одиссея, гибели Агамемнона, которая ждет его сразу по возвращении на родину, или даже изложить содержание «Энеиды» Вергилия, где говорится о конечном триумфе Трои, ведь именно в ее честь был заложен великий Рим… Хотя на это им уже плевать с высокой колокольни.
Воцаряется жуткая тишина. Ни одна из пяти женщин не плачет. Ни одна из пяти не изменила выражения лица с тех пор, как я начал зловещие прорицания.
Больше сказать нечего. Выжатый будто лимон, я закрываю глаза и покорно жду приговора.
Мне позволяют одеться: служанки Елены приносят новый хитон и свежее белье. Красавица предъявляет мое снаряжение и спрашивает, эти ли вещи дают волшебную силу. Хотелось бы, конечно, слукавить (сильнее всего мне недостает сейчас Шлема Аида), однако лучше не стоит. И я растолковываю назначение каждого предмета.
– И это сработает для любой из нас? – Жена Париса поднимает брови.
Хороший вопрос. Вот уж чего не знаю, того не знаю. Если вдуматься, тазеры и вибрасы должны реагировать на отпечатки пальцев. А как же, ведь при несчастном случае бесценные орудия могут попасть в руки древнего грека или троянца. Неужели боги допустили бы такой риск? Наверное, нет. Впрочем, ни один из схолиастов не дерзнул бы спросить такое. Ну, шлем-невидимка точно рассчитан на всякого пользователя: Афродита и сама «увела» его у настоящих хозяев. А вот работа с браслетом и медальоном требует по крайней мере небольшой подготовки. Внимательно выслушав, красавица возвращает мне лишь противоударные доспехи и кожаную нагрудную броню; остальное отправляется в небольшую, расшитую узорами сумочку, после чего мы покидаем чертоги Париса.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
