Читаем без скачивания Вашингтон - Николай Яковлев

Суммы астрономические, и перекачка их на войну за океаном не могла не иметь серьезнейших последствий для друзей сражавшихся Соединенных Штатов. Участие Испании в войне против Англии привело к резкому дефициту в государственном казначействе, цены в стране подскочили на 20 процентов, пришлось свернуть работы по внутреннему благоустройству. Но куда круче пришлось престарелой французской монархии. Одна из юбилейных тем в США ныне — влияние Американской революции на французскую. Оно и понятно, разъясняет профессор Д. Хиггинботам в специальном труде о войне за независимость, также приуроченном к двухсотлетию: «Такие французские офицеры, как Александр-де-Ламет, Матье Дюма, граф де Сегю, виконт де Ноэй и будущий социалист Сен-Симон, — все без исключения припоминали, что они впервые стали размышлять о свободе на основании контактов с американцами в годы революционной войны. И еще в одном отношении американский вклад был существенным. Хотя революция во Франции была порождена многими политическими, социальными, экономическими и интеллектуальными факторами, некоторые из которых действовали очень долго, недовольство во Франции драматически прорвалось на поверхность в 1789 году, когда французская казна оказалась на грани банкротства. Это и растущая стоимость жизни были результатом расходов французского правительства во время войны за независимость — войны, обошедшейся Франции приблизительно в 2 миллиарда ливров».

Действительно, непосильны были издержки французской и испанской монархий в войне с Англией, побочным результатом чего явилась независимость Соединенных Штатов. Все это очевидно историкам.

Едва ли есть необходимость морализировать по поводу всего этого, факты говорят сами за себя. Война за независимость только укрепила уже сформировавшееся в Америке убеждение, что воевать чужими руками лучше со всех точек зрения. И если говорить о традициях, восходящих к 1775–1783 годам, то использование других, к вящей выгоде США, одна из самых давних. Что до славы такого образа действия, то объяснения всегда найдутся задним числом. Победа при Йорктауне тому ослепительный пример.

Написав и перечитав этот раздел, я как профессиональный историк все же усомнился в справедливости сказанного — уж больно глубокая пропасть возникает между изложенной интерпретацией и картиной войны за независимость, предстающей со страниц популярных сочинений и школьных учебников. Чтобы проверить себя, я обратился к книге специалиста — американского профессора истории В. Стинчкомба, обобщившего свои многолетние разыскания в архивах США и Франции в монографии «Американская революция и союз с Францией», увидевшей свет на ближних подступах к двухсотлетию, в 1969 году. Это академически безупречное исследование, основной тезис которого гласит: «Без союза с Францией Соединенные Штаты, вероятно, не добились бы независимости». Рассмотрев, что получила Франция в результате союза с США, автор меланхолически заметил: «Французско-американское предприятие вызвало жесточайший финансовый кризис во Франции, пять лет сражавшейся против ведущей державы в Европе без сколько-нибудь существенного вознаграждения, если не считать независимости для слабой и разобщенной страны в трех тысячах миль… Больше того, французский министр иностранных дел Верженн нашел, что американцы наглые, циничные и в общем ненадежные союзники».

Руководители войны за независимость сумели до отказа использовать Францию во время боевых действий, а с окончанием вооруженной борьбы положили начало тому процессу, который привел к появлению расхожей концепции Американской революции со всей приличествующей риторикой. «После подписания мира, — констатирует В. Стинчкомб, — роль Франции в установлении американской независимости быстро выветрилась из памяти Случилось так, как будто все американцы заболели коллективной амнезией. На глазах, хотя, возможно, и не намеренно, произошла американизация Американской революции. Если и помнили о роли Франции, то дело сводилось к Лафайету и помощи Рошамбо «блистательному Вашингтону» у Йорктауна… Даже Вашингтон в речи конгрессу при сдаче своих полномочий в 1783 году не упомянул о союзе. Конечно, в других торжествах Франции воздавалось должное, и еще в 1782 году ни одно публичное выступление не обходилось без упоминания ее значительной роли. После же достижения независимости американцы, по-видимому, не хотели делить лавры победителей».

Вашингтон превозносится теперь за то, что он сумел до отказа использовать помощь других. Разве не важный урок с точки зрения тех, кто видит обременительность и опасность глобализма для США в современном мире?

Вашингтониана представляется лестницей, уходящей вверх, конца которой не видно. По ее ступеням карабкались тысячи исследователей, иногда вверх, иногда вниз, перерыва в этом движении не предвидится, как не разрежается толпа тужащихся перекричать других и сказать свое слово о Вашингтоне. Из скопления историков, публицистов и прочих раздаются бодрые голоса, призывающие и других заняться Вашингтоном. Они заверяют, что места хватит всем. Преуспевшие ссылаются на собственный опыт. Самое поразительное — они не замечают курьезного обстоятельства: призыв, собственно, обращен не к изучению самого Вашингтона, а клубка легенд, нагроможденных вокруг него, по крайней мере, за 170 лет.

М. Канлифф, сравнив двух великих — Шекспира и Вашингтона, приходит к парадоксальному, но, в сущности, верному выводу: «Если почти ничего нельзя найти о Шекспире, о Вашингтоне бездна информации. Существует лишь один невыразительный портрет Шекспира, для портретов Вашингтона, некоторые из них, конечно, точно изображают его, потребовалось три тома. Нет ни одной записки автобиографического характера, принадлежащей руке Шекспира, письма и дневники Вашингтона заняли свыше сорока томов печатного текста. Едва ли хоть один современник упомянул о Шекспире, десятки друзей, знакомых и случайных посетителей оставили нам свои впечатления о Вашингтоне. Фигура Шекспира окутана странным мраком, Вашингтон купался в ослепительных лучах мировой славы. Однако результат, пусть оптический, один и тот же: мрак и блеск скрывают в равной степени».

Поняв, что попытка составить полную библиографию трудов о Вашингтоне безнадежна, Д. Флекснер прибег к поучительному подсчету. «В 1787 году, — пишет он, — Джордж Вашингтон пометил в своем дневнике (т. 3, с. 161), что он подсчитал число семян в бушеле различных трав, самое большое количество семян — 13 410 000 — было в бушеле тимофеевки. Представление о человеке, уже признанном одним из самых великих в мире, считающем и пересчитывающем миллионы крошечных зернышек, способно повергнуть в благоговейный ужас. Однако он, конечно, поступил иначе — подсчитал, сколько семян в небольшой горсточке, а затем провел потребное умножение. Пример Вашингтона вдохновил меня на подсчет, сколько карточек, отражающих книги о нем, содержится в каталоге Нью-йоркской публичной библиотеки. Я подсчитал: в одном дюйме — 77 карточек, затем измерил, сколько дюймов в ящике — 37 с половиной. Помножил и получил — 2997. Конечно, в это число входят только немногие книги из десятков тысяч публикаций, в которых речь идет о Вашингтоне и где он не является главным действующим лицом.