Читаем без скачивания Последние дни Помпей. Пелэм, или Приключения джентльмена - Эдвард Бульвер-Литтон

– Ну-с, – сказал он, – вот это приятная встреча. А то я уже побаивался, что в этот холодный вечер мне придется ехать в полном одиночестве.

– Мне представлялось, что вы должны были давно добраться до Честер-парка, – заметил я. – Разве вы не уехали со скачек вместе со всей нашей компанией?

– Нет, – ответил Тиррел. – У меня в Нью-Маркете было одно дело с неким мошенником по имени Доусон. Он проиграл мне пари на значительную сумму и предложил после скачек поехать вместе с ним в город, где он со мною рассчитается. Он сказал, что живет у дороги, ведущей в Честер-парк, и покажет мне, как проехать самую трудную часть пути, вызвавшись даже сопровождать меня, поэтому я не очень жалел, что не присоединился к Честеру и его компании: вы сами знаете, Пелэм, что раз в одну сторону вас влечет удовольствие, а в другую перспектива получить деньги, первое никогда не перевесит. Ну вот, возвращаюсь к моему мошеннику – можете себе представить, что когда мы приехали в Нью-Маркет, он оставил меня в гостинице, а сам отправился, по его словам, за деньгами. После того как я больше часа просидел в холодной комнате с дымящим камином, а он так и не появился, пришлось мне отправиться в город, где я и обнаружил мистера Доусона, – он спокойно сидел в игорном притоне с этим негодяем Торнтоном; я даже и не подозревал, что они знакомы. По-видимому, он рассчитывал, что случайный выигрыш даст ему возможность со мной рассчитаться! Вы легко можете себе представить, как я рассердился и как мой гнев еще усилился, когда он встал из-за стола, подошел ко мне, выразил свое сожаление, проклиная неудачу, и сообщил, что сможет заплатить деньги не раньше, чем через три месяца. Вы сами понимаете, что не мог я возвращаться с такой подозрительной личностью – он еще обобрал бы меня по дороге, – поэтому я пошел обратно в гостиницу, пообедал, велел оседлать свою лошадь, отправился в путь – en cavalier seul[699], спрашивая дорогу у каждого прохожего, мимо которого проезжал, и вот после бесчисленных плутаний – я здесь!

– Не могу вам посочувствовать, – сказал я, – ибо невзгоды ваши мне очень на руку. Но разве вы полагаете, что нам надо ехать так быстро? Боюсь, что моя лошадь за вашей не угонится.

Тиррел недовольно взглянул на моего тяжело дышащего скакуна.

– Вот дьявол! Беда, что у вас такая плохая лошадь: теперь нам предстоит вымокнуть под проливным дождем.

Из любезности к Тиррелу я приложил все старания, чтобы усилить резвость моего коня. Дорога была неровная, каменистая. Не успел я перевести усталую лошадь на хорошую рысь, как она внезапно захромала, то ли вывихнув себе ногу в глубокой рытвине, ушибив ее о выступающий камень, то ли по какой-нибудь иной причине. Вспыльчивый Тиррел разразился проклятиями, и оба мы спешились, чтобы выяснить, насколько серьезно повреждена нога лошади, надеясь, что дело пустячное – попавший между подковой и копытом камешек или еще что-нибудь в таком же роде. Пока мы пытались разобраться в том, что, собственно, произошло, нас нагнали два всадника. Тиррел поднял глаза.

– Ей-богу, – сказал он тихо, – да ведь это собака Доусон и его достойный клеврет Том Торнтон.

– В чем дело, джентльмены? – раздался грубовато-добродушный голос последнего. – Могу я вам чем-нибудь помочь? – И, не дожидаясь ответа, он спешился и подошел к нам. Едва ощупав ногу лошади, он стал уверять нас, что повреждение серьезное и что мне остается только одно – ехать до самого дома осторожненько, шагом.

При этих словах Тиррел стал весьма бурно высказывать свою досаду, шулер же посмотрел на него с выражением, которое мне очень не понравилось, но вместе с тем произнес необычайно вежливым и даже почтительным тоном:

– Если вы, сэр Джон, желаете добраться до Честер-парка скорее, чем это возможно для мистера Пелэма, отправляйтесь вместе с нами. Прежде чем мы разъедемся в разные стороны, я покажу вам верную дорогу. (Нечего сказать, благовоспитанный человек, – подумал я, – предлагает оставить меня здесь, чтобы я один искал дорогу среди всех этих рытвин и камней!)

Впрочем, Тиррел, находившийся в отвратительнейшем расположении духа, крайне нелюбезно отверг это предложение, добавив, что будет сопутствовать мне, пока сможет, и что если уж нам придется расстаться, он наверняка сам выберется, куда следует. Торнтон, однако же, принялся настаивать и даже sotto voce[700] предложил услать предварительно Доусона, если баронету его общество неприятно.

– Прошу вас, сэр, – сказал на это Тиррел, – оставьте меня в покое и не путайтесь не в свое дело.

После столь резкого ответа Торнтон счел бесполезными дальнейшие уговоры; он снова вскочил в седло, молча кивнул с каким-то чванливо-фамильярным видом и вскоре исчез вместе со своим спутником.

– Мне очень жаль, – промолвил я, когда мы в свою очередь поплелись дальше, – что вы отвергли предложение Торнтона.

– Сказать вам по правде, – ответил Тиррел, – я о нем столь невысокого мнения, что просто опасался бы довериться ему на такой пустынной и мрачной дороге. У меня с собой (и он это знает) около двух тысяч фунтов: мне ведь сегодня на скачках очень везло.

– Я ничего не знаю насчет правил игры на скачках, – сказал я, – но мне казалось, что таких крупных сумм тут же на месте не уплачивают.

– Да, – ответил Тиррел, – но я выиграл эту сумму – тысячу восемьсот фунтов – у одного сельского, сквайра из Норфолка, который сказал, что не знает, когда сможет снова со мною встретиться, и сам настаивал на немедленном расчете. Ну, я, разумеется, не стал проявлять излишнюю щепетильность. Торнтон при этом присутствовал, и мне не очень понравился его взгляд, когда я принимал деньги. Да будет вам также известно, – помолчав, добавил Тиррел, – что какая-то подозрительная личность все время вертелась вокруг меня и сегодня и еще вчера: куда бы я ни пошел, она – тут как тут. Похоже, что этот тип неотступно, хотя и издали, следует за мной, и – это всего досадней – он так тщательно закутывается в плащ и так старательно держится на приличном расстоянии, что я даже мельком не смог увидеть его лицо.

Не знаю почему, но в это мгновение перед мысленным взором моим предстала закутанная фигура, которую я видел на скаковом поле.

– На нем длинный плащ для верховой езды? – спросил я.

– Да, да, – удивленно ответил Тиррел, – вы его видели?

– Такого человека я заметил на скачках, но видел его одну минуту, не больше.

Дальнейший разговор прервался: на нас упало несколько крупных капель дождя. Туча закрыла луну и с угрожающей быстротой расползалась у нас над головою. И по возрасту своему, и по состоянию здоровья, и по характеру не такой был Тиррел человек, чтобы, подобно мне, равнодушно отнестись к перспективе промокнуть под хорошим ливнем.

– Бог ты мой! – вскричал он. – Вы должны заставить эту вашу скотину бежать быстрей. Не стану я мокнуть даже ради всех лошадей на свете!

Мне не очень понравился его повелительный тон.

– Это невозможно, – ответил я, – тем более что лошадь-то не моя собственная, да и хромает она, кажется, больше, чем вначале. Но, пожалуйста, ради меня вы не задерживайтесь.

– Ладно! – вскричал Тиррел резким, сердитым тоном, который понравился мне еще меньше, чем его предыдущее замечание. – Но как я найду дорогу, если мы расстанемся?

– Еще с милю, – сказал я, – вам надо ехать, никуда не сворачивая, затем вы увидите верстовой столб и свернете влево; вскоре будет крутой спуск, а внизу довольно широкая заводь и странного вида дерево; тут вы опять держитесь прямого направления, пока не проедете мимо дома, принадлежащего мистеру Доусону…

– Ну же, ну же, Пелэм, поскорее! – с нетерпением вскричал Тиррел, так как полил уже довольно сильный дождь.

– Когда этот дом останется позади, – хладнокровно закончил я, потешаясь над его раздражением, – сверните направо и, проехав шесть миль, меньше чем через час будете в Честер-парке.

Не сказав ни слова в ответ, Тиррел пришпорил коня. Вскоре шум дождя и раскаты грома заглушили удаляющийся топот копыт.

Я же стал тщетно искать дерева, чтобы укрыться, – нигде не было даже кустика; по обеим сторонам дороги расстилалось ровное поле, перегороженное только сухим плетнем да глубокой канавой. «Levius fit patientia»[701] и т. д., – подумал я, – как говорил Гораций и как сказал бы Винсент». И чтобы отвлечь мысли от неприятного положения, в которое я попал, я принялся думать об успехе своей дипломатии с лордом Честером. Прошло, может быть, минут пять после того, как Тиррел ускакал, и вот мимо меня промчался какой-то всадник. Луну закрыла тяжелая туча, и хотя мрак не был совсем непроглядным, ночь была все же настолько темна, что я мог различить лишь общий контур быстро пронесшейся фигуры. Заметив, что она закутана в широкий кавалерийский плащ, я невольно вздрогнул от страха, но тотчас же стал себя успокаивать, «Таких плащей на свете сколько угодно, – рассуждал я, – Кроме того, даже если это и подозрительная личность, о которой говорил Тиррел, так у баронета лошадь получше, чем у любого рыцаря большой дороги со времен дю Валя. Да к тому же сам он достаточно силен и осмотрителен и сумеет за себя постоять». Удовлетворившись такими соображениями, я перестал думать об этой встрече и снова принялся воздавать хвалы своему необыкновенному уму. «Теперь-то, – думал я, – место в парламенте мною уже наверняка заработано. Доутон, без сомнения, будет если не премьером, то во всяком случае одним из первых по положению и влиятельности министров. Он обязательно станет выдвигать меня и в моих и в своих собственных интересах. А как только нога моя будет в Сент-Стивене, то и руки скоро окажутся заняты государственными делами: «Власть, – сказал кто-то, – это змея, которой достаточно просунуть голову в ямку, – и она уже как-нибудь умудряется и вся туда залезть».