шлемы?
— А что, ты часто покупаешь их?
— Да, — признался я, — есть у меня такая слабость.
— Это уже которая по счету? — Года явно поддразнивала меня.
— Ты чем-то недовольна? — я предпочел сразу внести ясность.
— Нет, я только хотела сказать, что чуть ли не каждый день слышу о все новых и новых твоих слабостях.
Послушать Году, выходит, будто я сплошь состою из детских прихотей и мужских слабостей. А что касается мужской силы, так об этом она и слыхом не слыхала.
— Могу уступить его Касису, — решил я продемонстрировать эту самую силу, — он мечтает о таком шлеме.
— За что же бедный Касис должен таскать этот апельсин на своей голове?
— А на моей, думаешь, он будет в самый раз?
— О! Над этим еще не думала. Подумаю и сообщу тебе завтра.
Года сказала это вполне серьезно. Теперь было ясно: она злится, и скорее всего не из-за шлема. Да и почему, собственно, ей злиться из-за шлема? У Годы есть такая манера: прицепится к какой-нибудь мелочи и накручивает, накручивает, а потом выясняется, что ее обидело какое-то слово, которое я сказал ей по телефону позапрошлым летом.
Пока Года сбивала в чашке омлет, я молчал. Ждал, может, она еще что-нибудь скажет. Но она молчала, и я сделал новую попытку завязать разговор:
— Сегодня Григас явился на тренировку.
— Надо было повесить флаги, — буркнула Года.
— При чем тут флаги?
— Вам ведь не каждый день приходится видеть столь знаменитого бражника.
— У него был вывих ноги, — объяснил я.
— Вот как! Ему грозит еще большая неприятность — самому свихнуться от пьянства.
Ясно, что продолжать разговор не стоило. Спросить, почему она злится, было тоже рискованно, но к этому времени я уже сам завелся и сказал:
— Если ты сердишься из-за нового шлема, то могу тебе сообщить, что не куплю другого, пока этот не треснет.
— В самом деле? Тогда не видать тебе другого шлема.
— Да, — подтвердил я. — Потому что если этот и треснет, то вместе с головой.
Года посмотрела на меня, и ее ресницы сжались, как от удара. Но ответила тем же тоном:
— Будет еще больше расходов: придется доставать и другую голову — получше этой.
— Лично я своей головой доволен, — сказал я как можно беспечнее.
— Да, — отозвалась Года, — для мотоциклиста она достаточно тверда.
Мне хотелось плюнуть на ее омлет и уйти. Но я не ушел. Стал насвистывать какую-то навязчивую мелодию и срубал весь омлет. Я отлично понимал, что ровным счетом ничего не добился, проявив столь редкостное самообладание. Если бы я вспылил, хлопнул дверью, Года охотно простила бы меня за что-то, чего я так и не знал. Но, после того как я спокойно умял свою порцию, она видела во мне лишь первобытного человека, для которого главная потребность — утолить голод. Тут она, кажется, права. Если у меня не пропал аппетит и кусок не застрял в глотке, значит, я вовсе не переживаю, и нечего прикидываться. У самой Годы мгновенно перехватывает горло, стоит ей чуть понервничать из-за какой-нибудь ерунды. По правде сказать, я не очень-то ей сочувствую. Но раздражать человека и в то же время самому спокойно, с аппетитом есть, — по-моему, бессовестно.
Когда я поел, Года бесцветным голосом заметила:
— Когда встаешь из-за стола, надо говорить спасибо. Между прочим, спасибо говорят даже тем людям, которые не обслуживают тебя, а просто сидят за одним столом.
— Я хотел, чтобы за тобой осталось последнее слово… — пробормотал я. — Ну что ж — спасибо…
— На здоровье. Как видишь, последнее слово и так за мной. — И Года вышла из кухни.
Я, не простившись, ринулся вниз по лестнице. Всю дорогу до автобусной остановки я думал, что надо бы вернуться и что-то сказать Годе, но подошел мой автобус, и я сел в него. Ну а раз уж сел, то решил больше не морочить себе голову.
Увы! Целый день где бы то ни было я продолжал думать о Годе и нашем странном житье.
Робертас повертел мой новый шлем и сказал:
— Каков петух, таков и гребешок!
Он вечно кичится своими успехами по части женщин. Никто из нашей команды не может похвастаться чем-нибудь особенным, хотя все ребята как на подбор. Робертас способен молоть языком без умолку целыми часами. Наверно, этим он и берет.
— Послушай, — не выдержал как-то Балис, которому вечно все надо знать, — ты все время так треплешься или бывают моменты, когда молчишь?
— Не молчу, — ответил Робертас, — иначе она сама заговорит… Тут уж дело хуже.
Ребята то и дело конфликтуют со своей второй половиной и только диву даются, как Робертас ладит со своей Ритой… Они все, вместе взятые, не могут куролесить столько, сколько он один, и, когда после всего этого Робертас чудесным образом приходит на футбольный матч под ручку с Ритой, все только глазами хлопают.
— Как ты ей зубы заговариваешь?
Все слыхали его неизменные «душенька», «золотце» и прочие словечки. Пробовали и сами действовать этим методом. Только ничего, кроме конфуза, у них не вышло. А Карпене так разбушевалась, что Юстас даже дома не ночевал. «Признавайся, что ты натворил, почему подлизываешься?!» — и все тут… Робертас только знай посмеивается. Не иначе, как ему известны и другие методы.
Меня это, конечно, не интересует. Наши конфликты совсем другого свойства. Вот хотя бы и сегодняшний… Тут уж совета не попросишь — чужим умом не проживешь.
Однажды, когда наше молчание слишком затянулось, Юстас осведомился:
— И давно она так?
— Давно.
— А за что?
— Сам не знаю, — признался я.
Юстас долго думал, а потом как-то не очень решительно спросил:
— А ты… не пробовал?
— Что? — я с надеждой поднял на него глаза.
— Ну, врезать ей…
— Ты с ума сошел! — крикнул я так, что он отшатнулся.
— Да нет, я не то чтобы… — пробормотал он. — Может, напьешься как-нибудь, и тогда уж…
Что тогда? Ни черта он не смыслит.
Стасе любит Юстаса за его красоту и мужественность, а Годе плевать на это. Помню, когда-то она сказала мне:
— Ты достаточно хорош собой и можешь не беспокоиться о своей внешности.
Часто бывает как раз наоборот. Скажем, Юстас о своей внешности заботится больше, чем другие. Сам я об этом мало думаю. Особенно после того, как заметил, что для Годы это не имеет значения.
Зато мне всегда приятно, что Года красивая. Теперь-то я вижу, что давно люблю ее совсем не за красоту и, наверно, любил бы точно так же, будь она даже неизлечимо больной или калекой. Тем не менее я неизменно ловлю себя на том, что горжусь
