женихи годится, а не нашему ангелочку!» Когда Одиллия сообщила, что скорее отправится в монастырь, нежели пойдет за постылого, старуха устроила отцу настоящую баталию: топала ногами, била посуду, грозила проклятием и лишением наследства. Не помогло, отец был непреклонен. Тогда тетушка заявила: «Лучше выкину все золото, чем оставлю семье или монастырю!» – И удалилась, предварительно плюнув на порог и сказав, что ноги ее здесь больше не будет.
Вот к ней и надо уходить, решила Настя. Тетушка Гретель не прогонит и не выдаст. Учитывая хулиганский нрав бабки, еще и довольна останется. Вместе они что-нибудь придумают, а там можно будет и Дана с Сенкевичем искать. Старушка не станет держать ее взаперти. До Равенсбурга не так уж далеко, дом тетушки Гретель находится в центре города, припасы не понадобятся.
Настя отстояла службу, вышла из храма, но вместо прачечной отправилась в галерею, затаилась в нише. Наконец увидела пять пожилых монахинь, спешивших к воротам. Они ухаживали за больными в госпитале для нищих и странников. Настя пристроилась в хвост шествия, склонила голову как можно ниже, засеменила следом, надеясь лишь на чудо. Во внешний двор допускались только старухи – очевидно, во избежание плотского греха.
Ей повезло: после очередного случая бесноватости и визита следователя в монастыре царили страх и тревога. Привратница отперла ворота, не стала разглядывать сестер, лишь рассеянно кивнула.
Во внешнем дворе было людно: бродили оборванные нищенки, ожидавшие раздачи хлеба после вечерней трапезы, чинно, взявшись за руки, прогуливались маленькие девочки из монастырской школы. Возле госпиталя сидели больные, кучка женщин собралась у аптеки, где всем страждущим выдавали лекарственные настои. Перед странноприимным домом стояли телеги, груженные бочками с медом, сырами, мешками с пряжей, аккуратно сложенными вышитыми подушками и покрывалами – все местного производства. Вдоль них прохаживался молодой монах. На продажу повезут, поняла Настя. Вот ее шанс выбраться.
Она подошла к телеге с тряпьем, сделала вид, что поправляет свесившийся край покрывала. Улучив момент, когда монах ушел в голову обоза, перебежала дальше, запрыгнула на телегу с пряжей, скрючилась, затаилась между мешками. Теперь оставалось только надеяться, что телеги выведут со двора прежде, чем ее хватятся.
– Запрягай! – послышалось наконец.
По двору застучали конские копыта. Вскоре раздался скрип ворот – обоз тронулся, выкатился с монастырского двора.
Телега подпрыгивала на ухабах так, что Настя пару раз едва не выпала. Выждав время, осторожно подняла голову, огляделась: постылое аббатство скрылось из виду, обоз двигался в сторону Равенсбурга. Настя решила, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, и не стала выпрыгивать на ходу. Обняла колючий мешок, слушая, как скрипят колеса, устало пофыркивают лошади, солидно переговариваются монахи-возницы.
Через некоторое время к этим звукам примешался шум толпы, чьи-то повелительные выкрики, металлический лязг. Телеги остановились – обоз подъехал к городским воротам. Там должна быть стража, вспомнила Настя. Вдруг им вздумается проверить поклажу? Она напряженно ловила обрывки разговора:
– Мир вам, добрые люди, – мягкий голос монаха.
– Проезжай, – грубый, хрипловатый ответ стражника.
Колеса загремели по каменной мостовой, Настя с облегчением выдохнула. Шум толпы становился все громче, движение обоза замедлялось – впереди была ярмарка. Настя выглянула наружу. Ратушная площадь, подсказала память Одиллии. Решив больше не задерживаться, она ловко спрыгнула на мостовую. В толпе, занятой торговлей, никто не обратил внимания на хрупкую монахиню, выскочившую из груды мешков.
Настя поправила сбившийся платок, скорчила постную физиономию и поспешила прочь от обоза. Пробралась через толпу, вышла с площади и зашагала по главной улице.
До тетушки Гретель она добралась уже в сумерках. Остановилась, разглядывая знакомый и одновременно незнакомый дом. Невысокий забор – летом его покрывают вьющиеся розы, осенью на черном камне драгоценно поблескивает иней. Сам дом – высокий, нарядный, с красной черепичной крышей, витражными окнами и расписными ставнями, даже снаружи выглядел уютно. Настя помнила, как радушно ее здесь принимали, как тетушка задаривала ее подарками и закармливала сладостями. Только вот никакой теплоты в душе эти воспоминания не вызывали, как и персона тетушки Гретель. Все это было чужое, и Настя готовилась включить на полную катушку свои актерские способности, чтобы изобразить любящую племянницу.
Взявшись за дверной молоток, она стукнула по воротам – раз, второй, третий. Ждать пришлось долго. Стоять посреди главной улицы, недалеко от родового гнезда фон Гейкингов, было неуютно. Настя колотила в ворота изо всех сил и уже начинала опасаться, что старуха отдала богу душу, когда из-за стены раздался недовольный скрипучий голос:
– Иду уже, иду…
На одной из створок распахнулось решетчатое окошко, в нем показалось остроносое старушечье лицо. Маленькие глазки окинули Настино одеяние, и тетушка Гретель приветливо отчеканила:
– Милостыню не подаю, мед и свечи не покупаю! Поди прочь, серая, пока собак не спустила!
– Это я, тетушка, – пискнула Настя. Голос слезливо дрогнул, даже притворяться не потребовалось.
– Чтоб меня черти драли, Одильхен, милая!
Ворота распахнулись, не по-старчески твердая рука затащила Настю во двор. Никаких собак там не оказалось. Невысокая худенькая старушка в белом чепце и богатом платье с золотой вышивкой крепко обняла девушку:
– Сбежала из своей тюрьмы? Молодец, моя порода! – Она схватила Настю за руку, потянула к дому: – Пойдем, пойдем, деточка, я тебя спрячу.
В большой комнате было тепло.
– Замерзла? Садись к очагу. – Тетушка указала на кресло. – Сейчас отыщу тебе подходящее платье. Одиллия фон Гейкинг не должна ходить в убогих обносках. Тоже придумала, деточка: в монастырь в шестнадцать лет! – Она осуждающе покачала головой. – Вот что я тебе скажу, Одильхен: для начала надо нагрешить, а потом уже каяться и молиться.
Настя кивнула и улыбнулась: уж она-то была абсолютно согласна с этой точкой зрения. Бойкая старушка нравилась ей все больше.
– А где Хильда? – подсказала память Одиллии.
– Отпустила к родным в деревню, – махнула рукой тетушка. – От старой коровы никакой пользы в последнее время, совсем слепа стала, держу из милости.
Она вышла из комнаты и вскоре вернулась, неся на вытянутых руках синее платье из тонкой шерсти. Подол, корсаж и рукава украшала вышивка серебром:
– На-ка, переодевайся, а я пока тебе ужин принесу.
Вскоре Настя, облаченная в новую одежду, уписывала из глубокой тарелки невероятно вкусное жаркое, запивая его вином из высокого кубка. Мясо, приправленное травами, было нежным, чуть сладковатым – просто таяло во рту, первая нормальная еда за время пребывания в Средневековье.
– Нравится, Одильхен? – Тетушка ласково улыбнулась. – Молочный поросенок, сама готовила. А теперь иди спать, ты устала, девочка. Завтра подумаем, что делать дальше. Не волнуйся ни о чем, твоя старая тетушка Гретель все устроит.
Ноги сами понесли по лестнице в знакомую комнату, где Одиллия жила, когда гостила у тетушки. Настя блаженно повалилась на большую кровать с пышными подушками. Не ортопедический матрац,
