Читаем без скачивания Гарем Ивана Грозного - Елена Арсеньева

Разумеется, Воротынскому все это показалось странным. Однако совать своих людей в приближенные царю, царице или царевичам было делом совершенно обычным среди бояр и дворян. И Воротынский, который последние десять лет мотался между опалами и наградами как это самое в проруби, подумал, что очень здорово будет иметь свои глаза и уши поблизости к царице. Девчонка Васильчикова ноги ему станет целовать от благодарности!

Итак, царица Анна Алексеевна думала, что приобрела новую верную служанку. Воротынский не сомневался, что девчонка будет служить при дворе именно ему. Бомелий был убежден в том же самом – относительно себя. Годунов чаял верности себе. И только Анхен, Аннушка Васильчикова, знала, что признает над собою лишь одного господина, вернее, госпожу: себя. И служить при дворе она намеревалась одной себе. Но это следовало пока что держать в тайне.

ЗВЕЗДЫ НЕ ЛГУТ

Вот и настал час, о котором давно и настойчиво предупреждали звезды! И что теперь делать? Смириться пред их волею или попытаться обмануть судьбу?

Эта мысль первая мелькнула у архиятера Элизиуса Бомелиуса, когда он узнал страшную новость: гонец Ордена перехвачен в Новгороде.

Иисусе сладчайший, где угодно, только бы не там! Архиепископ новгородский Леонид был одним из тех, на кого отцы иезуиты смотрели с восторгом и умилением, как на лучшее произведение своих рук, Бомелий даже порою ревновал: он ежедневно и ежечасно находился в теснейшем общении с жестокосердым московским царем, подобно христианину, выходившему на арену, полную львов и тигров, и это воспринималось пославшими его как должное. А восторг перед Леонидом зиждется лишь на презренном металле. Тайный католик, тайный иезуит, архиепископ сей тайно переплавлял в Новгороде русское серебро и тайно чеканил деньги для польских и шведских королей.

Чудилось, только одно делал Леонид явно: предавался самому разнузданному пороку. На его подворье открыто обитали пятнадцать молодых и красивых женок – юродивых, кликуш, которые завывали на разные голоса, пророчествуя всякую всячину, от падения хвостатой звезды до падения государева дома. Последнее сулилось столь часто, что на это перестал обращать внимание даже царевич Иван, которому в последние годы был отдан под управление Новгород.

Архиепископ Леонид, вообще говоря, умел ладить с властью, это вам не Филипп Колычев; ну, а молодой Иван, который и сам был немалым распутником, никогда не ханжил благочестием ни по отношению к себе, ни по отношению к другим. Это государь уверен: что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, а Иван, относившийся к монашеству и его обетам с почтительным ужасом, мог понять мужскую природу, требовавшую своего и под клобуком, и в рясе. Правда, ходили слухи, что среди юродивых баб обретается даже и племянница архиепископа Наталья, которая всем сердцем и телом любит дядюшку, что отроки – прислужники Леонида – возведены им в особый чин спальников – хм, хм! – а еще при покоях держат двух-трех беленьких, чистеньких, молоденьких козочек, с которыми иногда тешит плоть сановитый распутник, однако поскольку с имений Леонида и монастырских новгородских угодий теперь доходы рекой текли в казну, Иван Иванович пока владыку не трогал.

Бомелий знал жестокий цинизм государева сына и наследника. Они с Леонидом были в этом смысле два сапога пара! Если Ивану было любо наблюдать за глубоким внутренним падением человека, которого притихшие после погрома новгородцы почитали своим духовным отцом, то сам Леонид, чудилось, нарочно переполнял чашу грехов своих, дабы испытать: сколько еще будет терпеть Господь, наблюдая за ним? Испепелит ли наконец молнией, как испепелил грешников в Содоме и Гоморре?

Впрочем, тот Бог, которого в результате долгих исканий (вернее, долгого торга за свою «бесценную», насквозь гнилую душу) обрел новгородский архиепископ, покровительствовал вовсе не смиренникам и скромникам. Это был покровитель бессердечных притворщиков, которые проповедовали заповеди Господни тупой черни, оставляя себе возможность поступать прямо противоположно… для вящей славы Божией, разумеется! Говоря короче, Леонид с потрохами продался отцам иезуитам, причем наслаждался своим ренегатством даже больше, чем наградами, которые получал из Вильно и Варшавы вполне регулярно, и лелеял мечту о тех временах, когда суровое, изжившее себя православие русское вынуждено будет потесниться, а потом и вовсе отступить под натиском истинной веры. А начнется путь ее по Руси с Новгорода…

Бомелий, лишь изредка, в особых, самых неотложных случаях и под покровом глубочайшей тайны общавшийся с архиепископом во время его наездов в столицу, иногда с брезгливым удовольствием размышлял, что до встречи с новгородским владыкою ему еще не приходилось видеть изменника в таком чистом, обнаженном, незамутненном виде. Разве что Курбский был под пару Леониду. Ну что же, в семье не без урода, как здесь говорят, и не стоит косоротиться и кичиться своим чистоплюйством: все, что на благо Ордену, на благо и Элизиусу Бомелиусу. Леонид был для него отныне своим. И вот чуть ли не на подворье этого «своего» перехвачен опасный гонец…

Услышав об этом, Бомелий в первое мгновение испытал отнюдь не страх – новость была слишком ошеломляющей, чтобы вульгарно испугаться, – а странное удовольствие от собственной прозорливости и предусмотрительности. Ведь принесла эту весть не кто иная, как Анхен, Аннушка Васильчикова, сенная девушка государыни. Как прав, Господи, как же прав оказался Бомелий, постаравшийся засунуть ее во дворец! Девчонка совершенно случайно подслушала донос Умного-Колычева Годунову, которому следовало немедля сообщить об этом самому государю. И тотчас же понеслась предупредить своего благодетеля – иначе она не называла герра Бомелия, прекрасно зная, кто именно заставил Воротынского вспомнить наконец о старинном долге. Да, Анхен отблагодарила благодетеля… отблагодарила с лихвой!

– В слободе знают? – спросил Бомелий, имея в виду, понятно, Немецкую слободу, и Анхен покачала головой: сие ей было неведомо.

Скорее всего нет, подумал лекарь, иначе оттуда уже прислали бы человека.

– Сбегаешь туда? Предупредишь Иоганна?

Девушка истово закивала, и на сердце Бомелия на одно мгновение стало тепло от этой жертвенной благодарности. Анхен многим рисковала сейчас: если люди Умного-Колычева схватят ее, девчонке не сносить головы… однако ничто, кроме собственной судьбы, уже не волновало Бомелия.

Он выпроводил девушку и стиснул руками виски, пытаясь остановить приступ головокружения. Вот и страх накатил в конце концов – обессиливающий, отнимающий разум… Ведь жирный, сластолюбивый, изнеженный архиепископ новгородский – истинный предатель. А кто предал раз, предаст и снова – его даже пытать не понадобится. Леонид выложит все, расскажет обо всех, а в первую очередь – о дохтуре Елисее, потому что это ошеломляющее известие отвлечет от него внимание палачей и заставит их немедля ринуться ловить архиятера.