что способна я, потому что вовремя отхожу в сторону и говорю «пас, я больше не играю». Но и слившейся себя тоже почему-то не ощущаю.
Как сказал бы Димка — чувствую себя умненькой.
— Значит, он тоже ничего не знает, — Наратов кивает на стеклянный небоскреб «ТехноФинанс», намекая на Завольского.
Хотя на самом деле намекает он совсем на другое.
— Серёжа, ты серьезно? — Морщусь, потому что он снова с шумом выдыхает в мою сторону. — Не надо, Серёженька. Ну подумай хоть немного своей головой, пошевели своими извилинами.
— Это ты пошевели, Лерка, сколько готова заплатить, чтобы никто не узнал твой маленький секрет. — Он все-таки сплевывает мне под ноги.
Валентин делает всего два движения — кажется, два, потому что ничего кроме легкого сквозняка и скользкой тени я больше не успеваю заметить.
Раздается хлесткий удар.
Хрип Наратова, на звук которого у меня даже ни один нерв не вздрагивает — настолько пофигу.
Валентин возвращается на место, а Сергей стоит на коленях, судорожно хватая воздух.
И даже не замечает, что растирает ладонью свой же плевок.
— Серёженька, ты можешь хоть сейчас пойти к Завольскому и все ему рассказать. — Хотя в теории с того дна жизни, в котором сейчас барахтается Наратов, выйти на этого монстра ему будет крайне проблематично. — Расскажи ему святую правду. Только не забудь углубиться в подробности, как именно ты об этом узнал, а самое главное — про завещание, которое ты собирался использовать, чтобы отжать у Завольского его денежки и теплое креслице. Я готова даже сумму с тремя нулями заплатить за билет в первый ряд на это представление.
Наратов всхлипывает, уже привычно выдавливает из себя щедрую порцию словесного мусора.
— Я тебе честно скажу, Серёженька, что твоя священная корова в моем огороде, наверное, доставит мне неудобства. Но ты ведь уже знаешь, что я из любого дерьма выберусь, потому что живучая. А вот что с тобой будет, родной мой?
Это просто ирония.
Такая черная и заслуженная, что впервые за время этого разговора я ощущаю легкий привкус удовлетворения. Больше не надо притворяться, можно смотреть в его затравленное перекошенное бессильной злобой лицо и говорить все, что хочется. Даже если за годы ожидания я растеряла почти всё, что хотела сказать.
Когда-то я называла его именно так — родной.
А сейчас это звучит в тысячу раз злее и жестче, чем весь тот мат, которым Наратов так щедро в меня плюется.
— Лерка… блядь… — Он реально как баба шмыгает носом. — Я же… так получилось…
— Угроза не сработала, и ты решил давить на жалость. Маленький спойлер, чтобы ты зря не тратил мое время — это тоже не сработает. Ничего не сработает, Серёженька. Придется дальше как-то самому. Помнишь мой совет про любовника? Так вот — забудь. Вид у тебя уже совсем не товарный.
Краем глаза замечаю заезжающий на парковку знакомый «мерин».
Димка идет ко мне уверенным шагом, ныряет под зонт, перехватывает ручку, отдавая взамен букет пионов, таких ароматных, что они моментально вытравливают из пространства запах помойки по имени «Наратов Сергей».
Он, кстати, быстро, насколько возможно, отползает в сторону.
Смешной. Димка об него никогда руки пачкать не стал бы. Не говоря уже о том, чтобы вмешаться и испортить мне удовольствие.
— Задержался, Лори, прости — все светофоры собрал. — Чмокает меня в щеку. — Все хорошо?
Я прижимаюсь к его плечу.
Семь лет назад у меня была мечта — увидеть Наратова на коленях, униженным, разбитым, отбросом на дне. А самой в это время быть сильной, выжившей, не сломленной и не одинокой.
Но все получилось даже лучше.
Потому что на Наратова, вот честно, плевать. Он просто эпизод из прошлого — уже давно не болезненный, не четкий, чужой. Зато рядом — моя Зверюга, мой муж, сильный, надежный, верный и бесконечно любимый.
Я вот сюда шла семь долгих лет.
— Плохо у вас отвоз мусора налажен, Валерия Дмитриевна, — подмигивает Димка, — говно какое-то под ногами валяется.
— Завтра обязательно сделаю своим нагоняй, Дмитрий Викторович. — Смотрю на него снизу-вверх и чуть тише прибавляю: — Обожаю тебя, муж.
— А я тебя, жена. — Ведет к машине. — Я стол не заказывал, замотался. Куда хочешь? Рыбу, мясо. Устрицы?
Мы пересматриваемся и смеемся в унисон.
— Шутов, я тебе эти устрицы знаешь куда напихаю?
— Пихать в нашей семье — исключительно моя неделимая обязанность, обезьянка. — Открывает для меня дверцу машины, придерживает за талию и жадно целует, вылизывая мой рот как будто собирается трахнуть в ближайшие три минуты. Отрывается с трудом, озорно рычит и, блин, выразительно поправляет ширинку. — Лори, если ты не озвучишь свои гастрономические пожелания на ужин — я отжарю тебя.
— Мяса хочу, Шутов. Большой кусок сочного мяса с кровью. А на десерт — то, что ты сказал.
Избавлюсь от «ТехноФинанс» — и буду абсолютно полностью счастлива и свободна.
Глава сорок четвертая: Лори
Мы приземляемся в аэропорту посреди ночи.
Димка налегке, со спортивной сумкой через плечо — понятия не имею, что он взял, но кажется, что только плавки, сменное белье и ровно то, что на нем. В противовес двум моим здоровенным чемоданам. В одном у меня платья и купальники, которые я сто лет уже не выгуливала, в другом — косметические принадлежности, ноутбук, электронная книга и еще бог знает что.
Шутов забирает наши вещи и смеется, что хотя бы в чем-то я типичная женщина.
Пока ждем машину, набирает по видеосвязи нашу котоняню.
Мы оба попеременно лезем в кадр, чтобы помахать нашим близняшкам руками и «почесать за ухом» парой типичных нежностей. Мне даже кажется, что эти ушастые малышки уже начали различать наши голоса и вполне определенным образом на них реагировать: Хельга поднимает нос на Димкин голос, Локи вздергивает уши в ответ на мой.
— В следующий раз полетят с нами, — говорит Дима, когда заканчиваем сеанс и устраиваемся в подъехавшее за нами авто. Забрасывает руку мне на плечо, укладывает себе на грудь.
Я прикрываю глаза, расслабляюсь.
В который раз пытаюсь набраться смелости и рассказать ему о разговоре с Авдеевым. Но снова притормаживаю, на этот раз — даже почти открыв рот.
Шутов не говорит о Стасе. Не упоминает о ней даже вскользь. Он как будто вынес свою дочь за скобки и держит там. Слишком старается сделать вид, что эта часть жизни не существует. А я слишком хорошо его знаю, чтобы не понимать — он всегда так делает, когда ему адски больно. Как будто боится, что его
