У поста медсестры он подошел к столу. Листая какие-то бумаги, за ним сидела броско раскрашенная девица. У нее было то выражение лица, которое присуще только медсестрам: вместо, казалось бы, единственно положенного и понятного на такой работе, участия, сострадания, а при невозможности, недоступности этого, хотя бы жалости, вместо них маска демонстративной заботы, ущербности духа… Его всегда это поражало: неужели они никогда не задумывались, что мы все под одним богом ходим, и может случиться так, что и она окажется в роли пациента, которого приковали к койке беспомощность и страдание; неужели сложно понять, что лечат не только медикаменты, манипуляции и процедуры, но и сердечная доброта, и теплое слово надежды и участия? Он часто был за рубежом, и видел там обратное, и, приезжая сюда, рассказывал и задавал вопрос: почему?.. Ответ был один и тот же: материальное положение, заинтересованность в труде… Просто и до поразительности глупо, но никто никогда не сказал правды: полная потеря духовности, того состояния и способа жизни, когда ее дни и события надо понимать не только разумом, который, руководимый сухими инстинктами, думает о материальном, но и невидимым, ласковым оглаживанием душой, сердцем — тем, что лучше глаз и ушей покажет, где и как надо поступить, чтобы сотворить для человека добро, показать и оказать ту доброту, о которой так много говорят, и которой так не хватает всем.
Она подняла глаза и посмотрела на него. Взгляд ее застыл на нем в изумлении. Он часто встречал в последнее время подобные взгляды, и точно знал, что она его не узнала — ее изумил его внешний вид. Он был одет в дорогой костюм темно-синего цвета. На его плечи был наброшен модного покроя элегантный плащ — во Львове часто случалось так, что и в мае вечера выдавались прохладными. Он выглядел так, словно намеренно демонстрировал свои достаток и положение, и этим, осознанно, мстил своему прошлому, которое забрало у него когда-то самое лучшее и дорогое, когда он не имел всего этого, что было у него сейчас.
Взгляд медсестры ощупал и оценил его всего, и он стоял, сверху глядя на нее, с великодушным терпением позволяя ей эту нескромность. Наконец, она уперлась взглядом в роскошный и дорогой букет цветов в его руке. Ее глаза, и без того безвкусно выделенные тушью, расширились еще больше. Этот человек был для нее самым реальным воплощением ее страны грез, ее принцем.
— Почему вы без халата? — спросила она, безуспешно стараясь добавить в голос нотки строгости. — Вы находитесь в отделении…
— Прошу прощения, — вежливо перебил он, — но мне сказали, что здесь мне дадут халат.
— Ох, — вскочила девушка со своего места, — конечно!
Она подошла к покосившемуся платяному шкафу, открыла его и долго там копошилась, выбирая халат поцелее и почище. Наконец, она подошла к нему, и влюбленными глазами на раскрасневшемся от смущения лице, протянула одежду.
— Вот, возьмите, пожалуйста…
И, вдруг, тихо вскрикнув, и прикрыв руками открывшийся рот, упала на стул.
— Ой!.. Ой!.. Это же вы… Я вас не узнала! Правда же, что это вы?
— Правда, — спокойно ответил он, рассматривая халат, который оказался женским и настолько малым, что не смог бы удержаться на плечах.
— Я смотрела ваш фильм! Честно — смотрела… Здесь такие очереди были в кинотеатры, что вы себе представить не можете! Так, это вы?
Его постоянно раздражало это невежество. Он никогда не снял ни одного фильма, даже любительского на видеокамеру, и надеялся, что никогда не будет заниматься тем, что было ему неинтересно и незнакомо. Он только написал песни и музыку к кинофильму (правда, получив за свои скромные труды "Пальмовую ветвь" на Каннском кинофестивале). Но с кем бы он не знакомился, все спешили уверить его в том, что они смотрели именно "его фильм", словно он был актером, продюсером или режиссером… Лишь иногда, очень редко, ему говорили, что его знают по песням к фильму, по музыке, которую он написал, по песням, по опубликованному альбому.
Вместо ответа он спросил:
— Можно я обойдусь без халата? — И не дожидаясь разрешения, положил его на сестринский стол. — В какой палате лежит Гощак?
Но медсестра от восхищения была в таком состоянии, что не могла понимать вообще ничего.
— Я просто не могу поверить! — захлебываясь радостью, постоянно повторяла она. — Скажу девкам — не поверят же!..
— В какой палате лежит Анна Дмитриевна Гощак? — громко повторил он.
— Ой, — словно проснулась медсестра. — Вы, наверное, к кому-то пришли?
— Да. К Анне Гощак.
— К Гощак?!
— Что вас так изумляет?
— Меня? — переспросила девица и отвела в сторону глаза. — Лучше и не спрашивайте. О ней так много говорят всякого…
— Меня это совершенно не интересует, — отрубил он. — Какой номер палаты?
Медсестра хмыкнула, передернула плечами:
— Седьмая…
— Виталий! — позвала его женщина, которая только что вошла в отделение. — Я разыскала врача, который лечит Аню. Он с большим удовольствием встретится с тобой. Он говорил со мной через посредника — не мог лично. Он сейчас на операции, но обещал, что через полчаса закончит. Просил его непременно дождаться. Ты отложишь встречу с Ярославом Владимировичем?
— Да, Аня. — Он подошел к ней ближе и нежно поцеловал в щеку. — Спасибо тебе. Я буду тебе признателен, если ты позвонишь ему и объяснишь всё.
— Конечно, дорогой. — Она погладила его плечо. — Ты уже разыскал Аню?
— Да. — Он указал на медсестру, которая с интересом наблюдала за ними, не стесняясь демонстрировать свою досаду, когда стоящая перед ней пара обменивалась знаками внимания. — Мне любезно указали, что она находится в седьмой палате. Ты меня подождешь?
— Да, разумеется, — ответила женщина и осталась стоять у сестринского стола, провожая взглядом мужчину, который, осторожно отворив двери палаты, тихо вошел.
Медсестра, оценивающее щуря глаза, теперь рассматривала женщину, которая была одета с не меньшей, чем мужчина, элегантностью, была небольшого роста, полноватой, но той комплекции, которая даже полноту делала невесомой и немного хрупкой. Во взгляде женщины, когда она смотрела на Виталия, было столько нежности и любви, что медсестра невольно тяжело вздохнула. Возможно, услышав этот звук, женщина обернулась.
— Да? — коротко спросила она, словно очнувшись от глубоких и очень волнующих мыслей. И на какое-то мгновение медсестра уловила в выражении её лица боль и страх. И она поняла, как женщина, из-за чего.
— Это правда он? — в который раз, не способная избавиться от сомнений, спросила девица.
— Да, детка. Это именно он.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
