Он остановился как вкопанный, скорее сорвал, чем снял шляпу и преклонил колено перед кардиналом.
— Что вы делаете, сударь? — смеясь, спросил кардинал. — Я же не король!
— Вы уже не король, монсеньер, это верно, — ответил молодой человек, — но с Божьей помощью вновь станете им.
Дрожь удовольствия пробежала по телу кардинала.
— Вы оказали мне услугу, сударь, — сказал он — и если я вновь стану министром, чего, может быть, напрасно желаю, то постараюсь забыть о своих врагах, но обещаю вам, что буду помнить о моих друзьях. Вы привезли мне какую-нибудь хорошую новость? Но встаньте же, прошу вас.
— Я прибыл от одной прекрасной дамы, чье имя не решаюсь назвать перед монсеньером, — ответил, поднимаясь, Сен-Симон.
— Неважно, — сказал кардинал, — я догадаюсь.
— Она поручила мне сказать вашему высокопреосвященству, что видела короля около трех часов дня и будет очень удивлена, если в половине четвертого король не будет у вас.
— Эта дама, — сказал Ришелье, — по-видимому, не принадлежит к придворному штату или не бывает при дворе, ибо не знает правил этикета, иначе она не предположила бы, что король может посетить скромнейшего из своих слуг.
— Эта дама действительно не принадлежит к придворному штату, — ответил Сен-Симон. — Правда и то, что она не бывает при дворе; однако многие придворные посещают ее и считают это за честь. Вот почему я весьма верю ее предсказаниям, если она удостаивает чести мне их делать.
— Она вам их когда-нибудь делала?
— Мне, монсеньер? — переспросил Сен-Симон и рассмеялся чистосердечным смехом молодости, показывая великолепные зубы.
— Не говорила ли она вам когда-нибудь, что, по всей вероятности, господин Барада окажется в немилости у короля, что сменит его господин де Сен-Симон и что продвижению этого молодого человека некий кардинал, который был министром и намеревается вновь стать им, не только не будет противиться, но, наоборот, поможет?
— Она говорила мне нечто в этом роде, монсеньер, но это было не предсказание. Это было обещание, а я меньше верю обещаниям Марион Делорм… Ах, Боже мой! Вот я невольно и назвал ее!
— Я, как Цезарь, — сказал Ришелье, — несколько глух на правое ухо. Я не расслышал.
— Простите, монсеньер, — заметил Сен-Симон, — но я полагал, что Цезарь плохо слышал на левое ухо.
— Возможно, — ответил кардинал, — но во всяком случае у меня есть перед ним одно преимущество: я глух на то ухо, каким не хочу слышать. Вы только что от двора, какие там новости? Само собой разумеется, я спрашиваю вас о новостях, которые все знают, и которых я не знаю, живя в Шайо, то есть в провинции.
— Новости? — сказал Сен-Симон. — Вот они в нескольких словах. Три дня назад господин кардинал подал в отставку и в Лувре был праздник.
— Я это знаю.
— Король надавал обещаний всем: пятьдесят тысяч экю господину герцогу Орлеанскому, шестьдесят тысяч франков королеве-матери тридцать тысяч франков царствующей королеве.
— И он дал им эти деньги?
— Нет, и вот ведь какая неосторожность: августейшие одаряемые положились на слово короля и, вместо того чтобы заставить его тут же подписать ордера на имя некоего интенданта Шарпантье, удовлетворились королевским обещанием. Но…
— Но?..
— Но на следующий день, вернувшись с Королевской площади, король ни с кем не виделся, заперся у себя, обедал вдвоем с л’Анжели и предложил ему тридцать тысяч франков; тот наотрез отказался.
— А-а!
— Это удивляет ваше высокопреосвященство.
— Нет.
— Тогда он послал за Барада и ему тоже пообещал тридцать тысяч; но Барада, менее доверчивый, чем Месье, чем ее величество королева-мать, чем ее величество царствующая королева, попросил сразу подписать ордер и получил деньги в тот же вечер.
— А остальные?
— Остальные все еще ждут. Сегодня утром в Лувре был совет. Этот совет состоит из Месье, королевы-матери, царствующей королевы, хранителя печатей Марийяка, Марийяка шпаги, Ла Вьёвиля, который по-прежнему «плывет», поскольку король вернул господину Шарпантье ключ от кассы, из господина де Бассомпьера и не знаю из кого еще.
— А король? Король?
— Король? — переспросил Сен-Симон.
— Присутствовал ли он на совете?
— Нет, монсеньор, король передал, что он болен.
— И вы знаете, о чем шла речь?
— По-видимому о войне.
— Почему вы так думаете?
— Монсеньер Гастон ушел разгневанный после замечания, сделанного ему господином де Бассомпьером.
— Какого замечания?
— Монсеньер Гастон в качестве главного наместника прокладывал маршрут армии. Речь шла о переправе через реку кажется через Дюранс.
«Где мы переправимся?» — спросил Бассомпьер.
«Здесь, сударь», — отвечал монсеньер Гастон, поднеся палец к карте.
«Позволю себе заметить, монсеньер, что ваш палец — не мост», — сказал Бассомпьер, и монсеньер Гастон в ярости ушел с совета.
Радостная улыбка осветила лицо Ришелье.
— Не знаю, чем объясняется, что я не даю им переправляться через реки там, где они хотят, и не держусь в стороне, чтобы смеяться над их бедствиями.
— Вы не стали бы над ними смеяться, монсеньер, — сказал Сен-Симон более серьезным тоном, чем можно было от него ожидать.
Ришелье посмотрел на него.
— Ибо их бедствие, — продолжал молодой человек, — было бы бедствием Франции.
— Хорошо, сударь, — сказал кардинал, — я вас благодарю; так вы говорите, что король с позавчерашнего дня не виделся ни с кем из своей семьи?
— Ни с кем, ручаюсь, монсеньер.
— И что один господин Барада получил свои тридцать тысяч?
— В этом я совершенно уверен: он позвал меня к подножию лестницы, чтобы я помог перенести к нему его богатство.
— И что собирается он делать со своими тридцатью тысячами франков?
— Пока ничего, монсеньер; но он предложил в письме к Марион Делорм… раз уж я назвал ее имя один раз, то могу еще раз повторить его, не правда ли, монсеньер?
— Да. Так что он предложил Марион Делорм?
— Прокутить их вместе с ней.
— И как он сделал это предложение — устно?
— Нет, к счастью, в письме.
— И Марион, надеюсь, сохранила это письмо? Оно у нее в руках?
Сен-Симон вынул часы.
— Половина четвертого, — сказал он, взглянув на них, — сейчас она должна уже от него избавиться.
— И к кому же оно попадет? — с живостью спросил кардинал.
— К королю, монсеньер.
— К королю?
— Это и заставило ее думать, что до конца сегодняшнего дня вы увидите его величество.
— А, теперь я понимаю.
