Амар усилием разравнивает лицо, как будто оно у него из прогретого пластилина - и слово, отчетливо выписанное на скулах, в прищуре, в уголках рта исчезало, расплываясь, но все-таки поддавалось прочтению. Тварь.
- Нет, господин аль-Сольх, ваши слова свидетельствуют о том, что вы ничего не понимаете.
Может быть, ну может же так быть, что Штааль просто хочет, чтоб Фарид эту выволочку запомнил накрепко? Наверняка так и есть. Ну что ж, можно и потерпеть. Нужно потерпеть, ничего в этом такого нет. Просто иногда Валентин-бей ведет себя как остальные начальники секторов, наверное, чтоб сотрудники не слишком уж чувствовали себя отдельными и особенными.
- Я понимаю. Я нарушил ваше распоряжение, я занялся этим делом без разрешения, нарвался на засаду… но я ведь старался ради общего дела! И все-таки раздобыл эти сведения…
- Господин аль-Сольх, - вздохнул Штааль, - собственно, все происшедшее должно было показать вам, насколько вы непригодны для этой работы. Кроме того, и вы сами вряд ли будете довольны ролью вечного четного. И если вы считаете себя чем-либо обязанным Сектору А, я рекомендую вам принять предложение.
Самое странное, Фарид ничего не чувствует. Вот у него внутри, на уровне солнечного сплетения, воронка. Большая такая, всасывает все. А будто и ничего. Тогда в борделе было куда больнее и страшнее, кажется.
Только у капитана Хамади выражение лица почему-то опять изменилось, но не поймешь, на что.
Дальний край стола теперь не видно. Там только солнце и очерченная им тень.
А так все хорошо. Не кричат, не проклинают, не бранят. Может быть, все-таки есть шанс? Хотя, конечно, это Штааль, он сроду ни на кого не кричал и не бранил.
- Валентин-бей! Я вас очень прошу! Понизьте меня хоть до стажера, только дайте еще один шанс! Я… я все-таки хотел как лучше.
- Нет, извините, но это невозможно.
Хамади смотрит туда, за край солнца, потом поворачивается, наклоняется вперед. Хорошо, что стол такой широкий. Плохо, что Амар такая дылда - перемахнет и не заметит. Потому что лицо у него даже не плывет, не меняется, а попросту наливается раскаленной лавовой яростью.
- Вон отсюда… - низко гудит он, как вулкан перед извержением.
- А...
- Вон. - Это уже не гудение, а почти рокот. - Немедленно.
И Фарид аль-Сольх, больше не инспектор, кивает, поворачивается и выходит из этого кабинета вон и немедленно. И очень аккуратно, чтобы не хлопнула, прикрывает за собой дверь. И думает, что четыре дня назад плакал бы. Но слезы это прошлогодний снег, а у него есть невеста и он обязан думать о ее благополучии. Потом о семье. Все остальное - по возможности.
Ширин Усмани, невеста с приданым
Под покои Ширин Усмани, дорогой гостьи, и ее почтенной тетушки, не менее дорогой гостьи, в гостеприимном доме аль-Сольхов отвели целое крыло – скорее даже, отдельно стоящий флигель. Полуотдельно – крытый прозрачный переход на уровне второго этажа вел прямо в зимний сад большой резиденции. Поселили. Выделили прислугу. Назначили охрану. Одним словом, принимали со всем почетом и всеми мерами предосторожности – как важную свидетельницу по сложному политическому делу и дочь очень важного человека из соседнего государства.
Мысли о побеге Ширин оставила, краем глаза разглядев, как двигаются две симпатичные служанки. Ровно, плавно, и очень-очень спокойно. Им бы еще мягкие тапочки на нескользящей подошве, и можно на дежурство в психиатрическую лечебницу. Наверное, там их и отыскали. Впрочем, обе были почтительны и расторопны. К тому же, девушке было интересно, что последует за почетным и вполне комфортабельным заключением.
Задумываясь о будущем, она всегда понимала, что рано или поздно у нее появится какой-нибудь муж. Такой, который придется по вкусу Ширин и будет соответствовать уровню семьи и ее интересам. Традиционный брак с небольшими поправками. Отец не обещал этого прямо, но она не раз слышала, как он объясняет брату, что никуда из семьи Ширин не денется, а когда придет время, найдут ей подходящего мужа, и возьмут его в дом. Брат ревновал заранее, предполагая, что с родичем придется чем-то делиться. Особенно его пугала необходимость разделить с посторонним место подле отца. Теперь у Ширин были все шансы «деться»… и новые перспективы завораживали.
Главная оказалась неожиданной. Ширин знала, что в Туране все иначе, но что ее попробуют продать главе государства как будущую... первую туранскую "летчицу" от сетей и систем - и продадут, судя по всему? Что поймавшие ее люди будут смотреть на нее? Не сквозь нее, не на свой конструкт? А на нее? С ненавистью и отвращением - кстати, очень страшно. С доброжелательным интересом - еще страшнее. С восхищением и счастьем, личным, для нее одной - совсем страшно, почти невыносимо... Но на нее, все время на нее.
Это было очень здорово, что ее здесь заперли - и что здесь тихо и почти пусто. И можно спокойно делать гимнастику и откачивать мусор из буфера. А то она бы захлебнулась.
Три человека понравились ей за последние сутки. Трое мужчин, если уточнять. Все трое совершенно непохожи друг на друга, и все образуют устойчивую комбинацию – треугольник. Господин аль-Сольх. Большой человек; сложный, многослойный, мудрый. С ним – сразу, с первой минуты, - проще и легче, чем с отцом. Он покровительствует, очаровывает, а не взыскивает и критикует. Господин полковник Штааль – быстрее, резче и умнее самой Ширин. По-настоящему, системно и объемно умный, а не сообразительный многознайка. С ним интересно. Фарид, предлагаемый в женихи, в первую очередь красив, очень красив – явился бы под окно с увозом, Ширин бы спрыгнула к нему с балкона. Конечно, не так умен, и по сравнению с невестой попросту дикарь, но в нем, помимо замечательной внешности и весьма лестного восхищения, есть кое-что еще, чего начисто нет у самой Ширин: он с миром состыкован не через логику и знания, а через спинной мозг, чутьем и кончиками пальцев. Если они поженятся, Фарид никогда ее не догонит во многих вопросах, но ему и не надо. Он из мира вещей – запахов, звуков, тканей, картин, деликатесов и движения…
Кстати, у него, скорее всего, тоже должен залипать буфер. И его наверняка не учили его чистить. Не учили, потому что почти никого не учат. А уж мужчин...
Ширин стоит босиком на ласковом, теплом деревянном полу. Мысли и ощущения все еще
