Читаем без скачивания Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса - Филиппа Грегори

В тот вечер Генрих не пожелал обедать в большом зале Вестминстера. Его мать продолжала молиться в часовне, и в их отсутствие мне пришлось выйти к обеду одной в сопровождении лишь своих фрейлин. Леди Кэтрин, вся в черном, шла следом за мной. Мэгги тоже надела траурное платье темно-синего цвета. Зал притих; слуги и придворные были явно смущены; казалось, всех нас лишили некой радости, которую нам никогда уже назад не вернуть.

Нечто непривычное было и в самой обстановке, но я не сразу поняла, в чем дело, пока шла сквозь ряды примолкших придворных к своему месту за главным столом. Лишь когда я уселась и смогла оглядеться, я поняла, что именно изменилось. Все дело было в том, как расселись обедающие. Каждый вечер придворные дамы и кавалеры рассаживались в обеденном зале в соответствии с определенным порядком и собственной значимостью, причем мужчины по одну сторону, а женщины — по другую. За каждым столом устраивалась примерно дюжина человек, которые брали еду из общих блюд, помещенных в центре. Но сегодня все было по-другому; за некоторыми столами народу оказалось слишком много, за другими, напротив, имелись пустые стулья. Мне стало ясно: сегодня все сгруппировались вне зависимости от традиции или положения в обществе.

Те, кто дружил с «этим мальчишкой», кто хотя бы в душе считал себя йоркистом, кто верно служил моей матери и отцу или же были детьми тех, кто служил моим родителям, кто любил меня и мою кузину Мэгги и не забывал ее брата Тедди, — все эти люди предпочли держаться вместе и сели за отдельные столы, которых в зале оказалось весьма много. За этими столами царила тишина, словно сидящие там поклялись не произносить больше ни слова и теперь лишь молча поглядывали по сторонам.

Остальные столы заняли те, кто принял сторону Генриха. Многие из сидящих там принадлежали к старинным ланкастерским семьям; некоторые служили леди Маргарет или членам ее обширного семейства; некоторые встали на сторону Тюдора во время битвы при Босуорте; некоторые, как мой сводный брат Томас Грей или как мой зять Томас Хауард, каждый день старались продемонстрировать королю свою верность. Сторонники Тюдоров старались вести себя как обычно, хотя сидели за полупустыми столами и разговаривали нарочито громко, старательно подыскивая различные темы для разговора.

Собственно, двор сам собой разделился на две половины: одни сегодня вечером были погружены в траур, облачившись в серое или черное или же приколов к колетам темно-синие ленты и надев темные перчатки; другие пытались вести себя так, словно ничего не случилось, весело и громко разговаривали и даже смеялись.

Не сомневаюсь, Генрих пришел бы в ужас, если б увидел, сколь многие его придворные открыто оплакивают наследников Йорков. Но Генрих этого не увидел. И лишь я одна знала, что он сейчас лежит ничком на постели, кое-как прикрывшись плащом; что он не только не смог спуститься в обеденный зал и хоть что-то съесть, но даже просто дышать ему было трудно, такой сильный спазм сдавил ему грудь — спазм, вызванный чувством вины и ужаса перед тем, что он натворил и чего никогда уже не сможет исправить.

Снаружи все еще грохотала гроза, в небесах кипели темные тучи, луны не было видно совсем. И двор тоже был неспокоен; не ощущалось одержанной победы, не ощущалось того, что в книге судеб дописана некая важная глава. Предполагалось, что смерть этих молодых людей поможет установить в стране мир и покой, однако этого не произошло; напротив, всех преследовало чувство собственной вины, собственной причастности к чему-то очень и очень дурному, неправильному.

Я посмотрела туда, где обычно сидели молодые приятели Генриха, надеясь, что хотя бы они несколько развеют мрачную атмосферу — станут рассказывать анекдоты или, как обычно, шутливо разыгрывать друг друга; но и они молча ждали, когда подадут обед, а потом все так же молча склонились над тарелками и принялись за еду; казалось, при дворе Тюдора больше никогда не найдется причины для веселого смеха.

Затем я заметила нечто такое, что заставило меня искать взглядом королевского мажордома и удивляться, как он это разрешил, даже не доложив мне. На самом почетном месте за тем столом, где обычно сидел «этот мальчишка», молодые придворные поставили его кубок, тарелку, положили его нож и ложку и даже налили в кубок вина, словно он сейчас к ним присоединится. Так, по-своему, словно бросая вызов Тюдорам, эти молодые люди выразили свою любовь и верность призраку, мечте, тому принцу, который — если он вообще существовал — теперь ушел от нас навсегда.

Вестминстерский дворец, Лондон. Зима, 1499 год

Генрих был болен, отчаянно болен. Казалось, причиной болезни была его неспособность встретиться с ясностью мира после некой сокрушительной бури. Он не покидал своих покоев, и входить к нему разрешалось лишь самым доверенным его слугам; но те отказывались говорить, каково самочувствие короля. Люди шептались, что король заболел «потогонкой», той самой болезнью, которую он со своим войском привез в Англию; что этот недуг в конце концов настиг и его. Ходили также слухи, что у короля опухоль в желудке, что он не может есть, что его выворачивает наизнанку при виде еды, и блюда с различными яствами, по свидетельствам поваров, каждый раз выносят из его комнат нетронутыми. Мать навещала Генриха по нескольку раз в день и вечером просиживала у его постели часа по два. Она без конца заставляла своих врачей осматривать его, а однажды я случайно заметила, как по боковой лестнице в королевские покои пробираются алхимик и астролог. Разумеется, они были приглашены к Генриху втайне, ибо закон запрещал советоваться с астрологами, предсказателями судьбы и прочими чернокнижниками. Для Генриха была составлена астрологическая карта, и ему твердо пообещали скорое выздоровление; ему также сказали, что он поступил совершенно правильно, убив своего врага, пусть даже слабого и беззащитного. Раз его собственная сила зависела от уничтожения того, кто находился целиком в его власти, значит, уничтожить этого противника было необходимо. То есть астрологи полностью оправдали Генриха за это безжалостное убийство.

Но и после их увещеваний королю лучше не стало. Его мать почти все время проводила в часовне, молясь за него, или у его постели, умоляя его повернуться к ней, сесть, выпить хотя бы глоток вина и съесть хотя бы кусочек мяса. Королевский церемониймейстер пришел ко мне, желая выяснить, будет ли двор готовиться к рождественским праздникам, ведь для этого танцоры должны были разучивать новые танцы, а музыканты и хористы — новые музыкальные произведения, но я не знала, будем ли мы вообще в этом году праздновать Рождество. Вполне возможно, наш двор будет пребывать в трауре и безмолвии, а королевский трон так и останется пустым. В общем, церемониймейстеру я сказала, что мы ничего планировать не можем, пока король снова не будет здоров.

Все остальные заговорщики, имевшие намерение возвести на престол принца Йоркского, были обвинены в предательстве и повешены, или жестоко оштрафованы, или же изгнаны из страны. Было, правда, и несколько помилований, последовавших от имени короля и подписанных его инициалами, кое-как нацарапанными его слабеющей рукой в самом низу страницы. Никто не мог понять, то ли он затворился в своих покоях, страдая от тяжких угрызений совести, то ли просто слишком устал от бесконечных сражений с претендентами. Заговор был раскрыт, с заговорщиками было покончено, но король по-прежнему не желал выходить из своих покоев, не читал никаких документов и никого не желал видеть. Двор и королевство словно замерли, ожидая его возвращения на трон.

Как-то раз я заглянула к королеве-матери, желая просто ее навестить, и обнаружила, что она занята делами королевства, словно уже была назначена регентом; перед ней на столе было разложено множество документов и счетов.

— Я зашла к вам, чтобы спросить, насколько серьезно болен король, — сказала я. — Меня беспокоит, что во дворце и в городе ходит слишком много сплетен. Меня король видеть пока не желает.

Миледи растерянно посмотрела на меня, и я заметила, что бумаги, разложенные по стопкам, лежат слишком аккуратно, то есть она их не читала, не подписывала и даже не прикасалась к ним.

— У него просто тоска, — сказала она. — Страшная тоска. Он болен от горя.

Я невольно прижала руку к груди, почувствовав, как сердито застучало мое сердце.

— Но почему у него тоска? С чего ему горевать? Что он утратил? — спросила я, думая о Мэгги, о ее брате, о леди Кэтрин, о ее муже и о том, как мы, я и мои сестры, даже в самые тяжкие времена никому не показывали своих переживаний, скрывая горе под маской равнодушия.

Миледи покачала головой, словно и ей самой не была понятна причина этой тоски.

— Он говорит, что утратил невинность…

— Невинность? — воскликнула я. — Генрих считает, что остался невинным, хотя занял трон благодаря убийству законного короля? Да он вторгся в пределы английского королевства как претендент, как узурпатор!