31
Медленно, очень медленно ко мне возвращались чувства. Первым вернулся слух.
– Отойдите! – кричал кто-то. – Не мешайтесь!
Потом я почувствовала, как мне приподнимают голову. Моментально затошнило.
Я распахнула глаза. И первым, что я увидела, был злополучный букет, который валялся неподалёку.
Захрипев, я отодвинулась от человека, сидящего на полу рядом со мной, отвернулась и склонилась над полом, сотрясаясь в сухом рвотном спазме.
– Наташа!!
– Я вызвала скорую, Максим Петрович, – этот голос я узнала. Светочка. А рядом со мной Громов.
Спазм прошёл, и я, облокотившись на пол, прохрипела:
– Букет… уберите его из комнаты…
Топот ног, грохот открываемой двери, чей-то громкий крик…
– Наташа… – Максим Петрович дотронулся до моей руки. – Пожалуйста, позволь мне отнести тебя на диван в мой кабинет. Не нужно сидеть на полу.
Я кивнула, не в силах говорить. Боль по-прежнему пульсировала в висках, но уже не такая режущая, как раньше.
Громов осторожно подхватил меня и легко, как будто я ничего не весила, отнёс на диван. Перед глазами всё расплывалось. И я отвернулась лицом к стене, прячась ото всех, в том числе и от Громова.
Больше мне никто ничего не говорил до самого приезда скорой помощи. Врачи меня ощупали, послушали, посмотрели, и вынесли вердикт.
– Нервное перенапряжение. А головная боль из-за очень низкого давления усугубила общее состояние. Впрочем, если вы хотите, можем госпитализировать и проверить…
– Нет-нет, – поторопилась уверить я врачей, – я в порядке.
Светочка, стоящая рядом с дверью, скептически хмыкнула. Насупленный Громов недовольно сложил руки на груди, но ничего не сказал.
Мне выписали каких-то таблеток, витаминов, наказали больше отдыхать и гулять на свежем воздухе и наконец оставили в покое.
Вместе с врачами ушла и Светочка. Я осталась с Максимом Петровичем наедине. Осознав то, что лежу перед ним на диване, я попыталась встать, но потерпела сокрушительное поражение – голова кружилась так, как будто я только что слезла с карусели.
– Куда ты… – Громов моментально подскочил ко мне и помог улечься обратно. – Ты чего, дурочка? Лежи.
– А…
– Без «а». Попробуй поспать.
Погладив меня по волосам, Громов ушёл к своему рабочему столу. Я же послушно закрыла глаза и почти сразу провалилась в тяжёлый, будто свинцовый, сон.
Проснулась я от холода. Открыв глаза, я обнаружила, что в кабинете темно, как в склепе, и только на фоне открытого окна – чья-то тёмная фигура. Приглядевшись, я узнала Громова.
– Максим Петрович, – позвала я его. – Сколько уже времени?
Он обернулся и быстро подошёл к дивану. Сел рядом и положил руку мне на лоб.
– Тебе не холодно?
Я повела плечами.
– Немного. Но вы не ответили на вопрос…
– Ты хочешь знать, сколько ты проспала? – Громов снял с себя пиджак и накрыл им меня. – Сейчас полседьмого. Я боялся тебя будить.
– Почему?
Несколько секунд Максим Петрович молчал.
– Просто хотел, чтобы ты отдохнула подольше. Ты очень напугала меня сегодня.
Громов встал с дивана, подошёл к своему столу и включил маленькую лампу. Я поморщилась, но зато теперь я видела его лицо. Пусть он сидел спиной к свету, всё же глаза разглядеть я могла.
– Я сама себя напугала, – сказала я, когда он, вернувшись, вновь сел рядом со мной. – Я ни разу в жизни не падала в обморок. Ну, если не считать того дня, когда меня чуть не изнасиловали. Но тогда был какой-то другой обморок…
– Всё бывает впервые, – Максим Петрович улыбнулся. – Даже обмороки.
Он немного помолчал, а затем, взяв меня за руку, тихо спросил:
– Тебе стало лучше?
Я прислушалась к себе.
– Да, намного.
– Хорошо. Я хотел тебя спросить… Тот доктор, который тебя смотрел, сказал, что-то спровоцировало обморок. Ты бы не потеряла сознание, если бы не сильнейшее потрясение. И я хотел бы знать, из-за чего так получилось.
Я вздрогнула всем телом. И от Максима Петровича это не укрылось – он сильнее сжал мою руку.
– Пожалуйста, Наташа, скажи мне. Ты ведь знаешь, что я никогда тебя не обижу. Просто я должен знать, чтобы это больше не повторилось.
Я прикрыла глаза. Признание почему-то далось очень тяжело…
– Я боюсь цветов, – сказала я тихо. – С тех пор, как умерли родители. Вы несли в руках букет, очень похожий на тот, что был на похоронах.
Тут меня вновь затошнило, и я, вырвав руку из ладони Громова, зажала себе рот. Но спазмов больше не было.
Секунду спустя Максим Петрович обнял меня. Просто обнял, очень осторожно, как хрустальную. И тошнота ушла, руки безвольно опустились, не в силах дотронуться до этого человека…
