— слизень и порох, — добавила Михалина.
Франс и Мстислав даже ногами топали. Алесь давно догадался, но не хотел мешать им.
Майка залилась смехом. Он звучал весело и немного издевательски, особенно после того, как она взглянула на Алеся.
— Господа, — гнула свое Майка, — что ж вы, господа? Некоторые почти окончили гимназию.
Глядя ей в глаза, Алесь небрежно бросил:
— Камень. Камень растет без корня. Порох разбивает его сверху, слизень точит камень изнутри.
Яденька протянула ему губы. Молодым людям накрыли головы вуалью. Заиграла на хорах скрипка. И в снежном полумраке Алесь увидел, как опустились ресницы прежней куклы, и понял, что он не безразличен для нее.
Когда вуаль с шелестом сползла с их голов, Алесь заметил настороженные глаза Франса, грустно-улыбчивый взгляд Мстислава и еще губы Михалины. Краешек Майкиного рта приподнялся выше, чем обычно.
Алесь взглянул в глаза Мстиславу и медленно опустил веки в знак того, что он все понял.
— Загадка о человеке, — продолжала Майка. — Задаю я.
Загорский видел суженные, чем-то недобрые глаза.
— Боженькин ленок, — говорила Майка, как бы с ходу вязала словесную вязь, — свил с цепочкой цепочку. Поменял железо на золото. Золотой саблей хочет неизвестную овцу защищать. Ото Льва, от Змия, от Орла. А пускай бы от самого себя.
Это было глупостью. Нескладной, нехорошей. Никто, конечно, ничего не понял и не мог отгадать.
— Гм, — отметил Мишка Якубович, смеясь черными глазами. — Боженькин ленок — это, конечно же, я.
Захохотал:
— И железо на золото я поменял, взяв на год отпуск. И овец от меня защищать надо.
Алесь смотрел прямо в глаза Майки.
— Я, — сказал он. — Объяснять не буду, но я. Надеюсь, панна Раубич не откажется, если в сердцах земных девушек осталась искра откровенности.
...На их головы накинули вуаль. Вежа издалека смотрел на всю эту историю даже весьма непохвально.
Глаза Алеся смотрели в Майкины глаза. Между ними легко мог бы стать третий, так далеко находился Алесь
— Спасибо вам, Михалина Ярославна, — тихо произнес Алесь. — Не бойтесь. Я просто воспользовался последней возможностью остаться вдвоем. И потом, я ведь должен был угадать. Просто чтобы вы знали, что я ничего не боюсь и ни о чем не жалею.
— За что спасибо? — тихо спросила она.
— За честность. За то, что никого не пустили в нашу детскую тайну.
Увидел растерянные глаза и сбросил с головы вуаль. Все, наверно, смотрели с недоумением на две фигуры, которые так и не шевельнулись под флером. Ну и пусть.
Вуаль сползла на пол. Алесь подошел к Анеле Мнишек и склонил голову. И, словно в ответ, с достоинством и уважением склонил возле стенки голову старый Вежа.
...Весь остаток вечера они танцевали отдельно.
Сначала Майку душил гнев и глубокая обида.
Но потом она вспомнила, что сама добилась этого, вспомнила тот страх, который ощущала, когда Загорский был рядом, вспомнила, с какой радостью, как избавление от смерти, ощутила она приглашение Якубовича. И тогда она повеселела.
Вечер был коротким. Она сто раз до этого видела его во сне. Снились этот бал, и музыка, и зарницы за окнами, и нестерпимое счастье от танцев и собственной молодости.
Всему этому невозможно было ставить черту. А Загорский был такой чертой. Пусть привлекательной, но и страшной в своей безоговорочности.
Она танцевала, и ей хотелось танцевать, как порой хочется спать во сне. И потому, когда танцы закончились, когда пригласили на ужин, слезы появились на глазах Майки. Так не хотелось этого ненужного ужина, так не хотелось терять времени.
За ужином опьянение прошло. Она заметила, что Алесь так и не пришел, не сел за столы.
К концу ужина исчезла из-за стола Яденька. А потом незаметно, словно их и совсем не было, сумели сбежать Мстислав и Франс.
Мишка Якубович сидел напротив, шутил, скалил белые зубы. Черные глаза нагло и дерзко смеялись. И вдруг Майка ощутила, как рождается где-то в душе тревога. Она не знала, откуда она, тревога. Казалось только, что теряешь что-то важное. Наконец она не выдержала и, под умоляющим взглядом глаз молодого Ильи Ходанского, встала с места и оставила застолье.
Вышла на террасу — никого. Заволоченный тучами, словно в мешке, глухо стоял загорщинский парк. Зарницы стали ярче. Они полыхали и полыхали. Это, наверно, от них становилась нестерпимой тревога.
Майка обходила дворец. Издалека хрустел под ногами гравий.
От площадки с качелями долетел голос Яденьки:
— Алеська! Где это ты исчез? Иди к нам. Мы качаемся.
— Ну и хорошо, — отозвался Алесь. — Чего это вы, как маленькие, с бала да на качели? Платье помнешь.
— Алесик, миленький, смотри, какая ночь! Какие зарницы! Только и качаться.
Заскрипели в тишине канаты: видимо, Алесь сильно налег ногами на доску качелей.
Майка подошла совсем близко. В этот момент вспыхнула зарница, и девушка увидела Алеся, возносившегося головою прямо во вспышку.
Он, казалось, был выше деревьев, выше столбов качелей, выше всего на земле.
Опять вспышка. И опять он высоко. Он один, так как Франс за его спиной: видимо, вставал на нижней точке полета, толкая лодочку.
— Алесь! Алесь! Ну, ты прямо как архангел! И голова в тучах! — кричал голос Ядвиньки.
— Архангел с рожками и хвостиком, — смешливо бросил Мстислав.
Майка оперлась ладонью на ствол липы. Сердце у нее падало от предчувствия непоправимости того, что сегодня случилось. Музыка, и счастье от танцев, и ветер счастья, пахнущий духами, — какая все это была чепуха!
Ну и пусть черта, пусть что-то нестерпимо страшное и угрожающее. Глупость — ощущать приход Якубовича как избавление. И чего могут стоить пошловатые слова Мишки перед этим мальчуганом, стоявшим среди зарниц?
Ее влекло к этому нестерпимому страху. С этим ничего нельзя было поделать.
Зарница рассекла тьму, и в полыхающем ярком свете Майка увидела, как откуда-то, из зарева, падал прямо на нее человек с распростертыми глазами, угрожающе темными глазницами и волосами, стоявшими дыбом над головой.
— Смотрите, — скрипение вплелось в слова Франса: юноша, видимо, налег на тормоз, — Майка здесь. Майка пришла.
— Сидишь ты тут, Ядвинька, как цвет в крапиве, — отметила Майка.
— Это кто крапива? Мы? — с угрозой спросил Франс.
Майка понимала, что им с Мстиславом плохо. С неосмысленной враждебностью и за себя, и за Маевского она ощущала, что Яденька дорого дала бы, чтобы быть
