Внезапно Ранд побелел как полотно.
— Эгвейн, — произнёс он. — Меня это не одурачит.
— Что именно?
Он взглянул на неё.
— Это подделка. Прошу тебя, в этом нет ничего страшного. Скажи мне правду. Ты просто сделала копию и отдала её мне.
— Ничего подобного я не делала, — ответила она.
— Ох… О, Свет! — Ранд вновь поднял печать. — Это подделка.
— Что! — Эгвейн выхватила из его рук печать и ощупала. Она не почувствовала ничего необычного. — Как ты можешь быть уверен?
— Я их создал, — ответил Ранд. — Я могу узнать свою работу. Эта вещь не одна из тех печатей. Это… Свет, кто-то их украл.
— Они были со мной всё время с того самого момента, как ты отдал их мне! — сказала Эгвейн.
— Значит, это случилось раньше, — прошептал Ранд. — После того, как они мне достались, я их пристально не разглядывал. Он каким-то образом узнал, где я их хранил. — Взяв из её рук вторую, он покачал головой. — Эта тоже не настоящая. — Взял третью. — И эта тоже.
Ранд посмотрел на неё.
— Они все у него, Эгвейн. Каким-то образом он их похитил. Теперь у Тёмного в руках ключи от его собственной тюрьмы.
* * *
Большую часть жизни Мэт желал, чтобы люди пореже на него смотрели. Они бросали на него хмурые взгляды за якобы доставленные им неприятности, в которых он на самом деле был совсем не виноват, или смотрели с укоризной, когда он невинно прогуливался мимо, изо всех сил стараясь быть лапочкой. Каждый мальчишка то и дело таскает пироги. В этом нет ничего дурного. Фактически, этого даже и ждут от него.
Но у Мэта жизнь обычно была труднее, чем у других мальчишек. Без малейшей причины каждый считал своим долгом за ним проследить самым внимательным образом. Перрин мог целый день таскать пирожки, а ему только улыбались да трепали по волосам. Если же на его месте оказывался Мэт, то на него кидались с метлой.
Едва появившись там, где играли в кости, Мэт тут же притягивал к себе взгляды. Люди смотрели на него с завистью или подозрительно как на шулера, хотя он никогда им не был. Так что да, он всегда считал, что отсутствие внимания к своей персоне это великолепно. Причина для настоящего праздника.
Теперь этих причин было с избытком, до тошноты.
— Можешь смотреть на меня, — настаивал Мэт. — В самом деле, чтоб тебе сгореть! Всё в порядке!
— Мои глаза будут опущены, — ответила служанка, укладывая стопку тканей на низком столике у стены.
— Да они и так опущены! Ты всё время пялишься в треклятый пол! Разве нет? Я хочу, чтобы ты подняла взгляд.
Шончанка продолжила выполнять свою работу. Она была светлокожей, с веснушками на щеках и довольно недурна собой, хотя он в последнее время предпочитал более темнокожих девушек. И всё равно Мэт не стал бы возражать, если бы она ему улыбнулась. Как разговаривать с женщиной, если не можешь попытаться заставить её улыбнуться?
В комнату, уставившись в пол, вошли ещё слуги с новыми мотками ткани в руках. Мэт находился якобы в его «собственных» дворцовых апартаментах. И число комнат здесь было больше, чем ему когда-либо понадобится. Может быть, стоит поселить здесь же Талманеса и ещё кого-нибудь из Отряда, чтобы место не выглядело таким пустым.
Мэт подошёл к окну. Внизу, на площади Мол Хара, собирались войска. Это занимало больше времени, чем он ожидал. Что бы Туон ни говорила о том, что убийцы, подсылаемые Галганом, не должны были преуспеть, Мэт прежде встречался с ним лишь пару раз и не доверял ему. Галган стягивал шончанские войска со всех границ, но слишком медленно. Его беспокоило то, что, отступив, Шончан могут потерять равнину Алмот.
Что ж, лучше Галгану прислушаться к доводам разума. У Мэта и без того было мало причин хорошо относиться к нему, но если он затянет ещё сильнее…
— Достославнейший? — обратилась к Мэту служанка.
Он повернулся, вскинув бровь. В комнату вошли ещё несколько да’ковале с последними свёртками тканей, и Мэт понял, что краснеет. На слугах почти не было одежды, да и та, что была, выглядела прозрачной. Но ведь он может смотреть, разве нет? Они же не стали бы надевать что-то подобное, если бы на них нельзя было смотреть. Что бы подумала об этом Туон?
«Я не её собственность, — убеждённо подумал Мэт. — Я не стану подкаблучником».
Конопатая служанка, со’джин с наполовину обритой головой, махнула рукой кому-то, кто вошёл вслед за да’ковале. Это оказалась женщина средних лет с тёмными волосами, уложенными в пучок; никакая часть её головы не была обрита. У вошедшей была приземистая фигура, напоминающая колокол, и от неё прямо-таки веяло материнской заботой.
Дама оглядела Мэта с ног до головы. Наконец-то кто-то соизволил на него посмотреть! Если бы ещё на её лице не было этого выражения, с которым на ярмарке обычно выбирают лошадей.
— Чёрный подойдёт к его нынешнему положению, — объявила женщина, хлопнув в ладоши. — И оставим зелёный как родовой. Тёмно-зелёный, но в меру. Эй, кто-нибудь, принесите мне глазные повязки на выбор и сожгите, наконец, эту шляпу.
— Что? — воскликнул Мэт. Окружившие его слуги принялись копошиться с его одеждой. — Погодите-ка. Что всё это значит?
— Ваш новый церемониальный наряд, Достославнейший, — объяснила дама. — Меня зовут Ната. Я буду вашей личной портнихой.
— Не смейте сжигать мою шляпу, — объявил Мэт. — Только попробуйте, и тогда растреклятски точно увидим, умеете ли вы летать с четвёртого этажа. Понятно?
Дама растерялась на мгновение.
— Да, Достославнейший. Не нужно сжигать его одежду. Сохраните на случай, если она ещё понадобится. — Судя по тону, она очень сомневалась, что такое может когда-либо случиться.
Мэт открыл было рот, чтобы продолжить спор, но тут один из да’ковале открыл шкатулку. Внутри блеснули драгоценные камни. Рубины, изумруды, огневики. У Мэта перехватило дыхание. Внутри было целое состояние!
Он был так ошарашен, что едва заметил, как слуги принялись его раздевать. С него стянули рубаху, и Мэт это позволил. Хотя он и вцепился в свой шарф, это не значило, что он стесняется. Этот румянец на щеках никак не связан с тем, что он остался без штанов. Он всего лишь оказался под впечатлением от увиденных драгоценностей.
А затем один из молоденьких да’ковале протянул руку к его подштанникам.
— Давай! Посмотрим, как тебе будет весело без пальцев, — прорычал Мэт.
Да’ковале поднял округлившиеся на побледневшем лице глаза. Он тут же опустил взгляд, поклонился и отступил. Мэт не был застенчивым, но подштанники — это уже слишком.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
