Читаем без скачивания Русский транзит - Измайлов Андрей

… намотано. Намотай, Бояров, на несуществующий ус: гуси летят… Побереги эмоции, годы не те, сердечко ненароком откажет. В ячейке – две дипвализы. Сморщенные, пустые… A-а, чтоб вам пусто было!

Было пусто.

– Я сейчас покажусь тебе сумасшедшим, но не обращай внимания. Так надо! – сказал я Лийке. А Барабашке сказал:

– Ты спишь, понял?!

Он понял. Укутанный в плед затих у меня на руках, но щелочки глаз оставил: интересно же! Не подсматривать, понял?! Испортишь все! Спать! Да, Лий! У тебя там, в «аптечке» я пластырь видел, дай-ка.

– … – А замечательно иметь такую жену, молчаливоговорящую. Серега Швед большого маху дал, предпочтя куклу-Сандру.

Ну да я его подменю на некоторое время. То есть не по сути, конечно. Для видимости.

Мы с Лийкой и Барабашкой создавали полную видимость семьи, опаздывающей на самолет. Она покорно семенила, стараясь не отстать от широко шагающего, взвинченного спешкой мужа – если самолет без нас улетит, то по чьей вине?! Как мною было сказано живчику-Маринке два года назад в Питере: если б вы еще и брились, вас было б вообще не дождаться! Муж разъярен! Жаль только, что словарный запас по части финского у мужа-Боярова почти нулевой, то ли дело натуральный муж, Серега Швед! Впрочем, Лийку я предупредил: сойду с ума. И сошел.

Сквозь зубы шипел тарабарщину – обрывки эсто-лато- лито-финских слов, полушепотом, дабы ребенка не разбудить:

– Юммярян ёккэлэ каккалы! Оммикут глёккала, тас мир пар даргу! Лаб риит! – ведь именно так должен изъясняться Пааво Еттикайнен? Приблизительно.

Оттого что «тас мир пар даргу» – по-латышски «это для меня слишком дорого», а «лаб риит» – «доброе утро» по-латышски же, «еттикайненовское» шипение не стало более осмысленным. Но, думаю, парень еще меньше моего смыслит в родном языке Пааво Еттикайнена. Который парень? Тот самый, что принял квиток из неловко скрюченной руки (ребенок на руках! не будить же!). Который Еттикайнен? Тот самый – я, я тот самый! Что мне, ёккэлэ каккалы, – документ удостоверяющий извлекать?! Опаздываем! Ребенок на руках! Где вы видели аферистов, норовящих заполучить чужой багаж по выкраденному квитку, и берущих на дело понурую жену со спящим м-м… младенцем?! Я не аферист. Я – Пааво Еттикайнен. И говорю на языке своих предков. И тороплюсь!

Да. Он. Именно. Видавший виды, исцарапанный, объемистый кейс.

Чуть было не разоблачил себя-афериста, когда чуть было не спустил Барабашку на пол, чуть было не ухватив кейс. Лийка опередила – с трудом приподняла выданный багаж и поволокла его за собой. И за мной. Мы спешим!

И это правильно! В смысле: надо отдать должное Вальке Голове – голова! Вот они, ключики, – и от ячейки, и от дипвализ. Вы их искали? Нате. Пусто? Да, знаете ли, на мороженое все растратил. Или в банк снес, если угодно. Когда успел? А успел и баста. Видите – пусто. Зачем опустошеные вализы в ячейке запирать? А куда с ними? В сортир спускать? Пусть себе лежат, кушать не просят – зато наглядно продемонстрируют, что денюжки тю-тю, когда и если ключики будут изъяты э-э… заинтересованными лицами. Кроме ключиков, у Головнина-Смирнова ничего не обнаружено. А сведения о том, что Головнин-Смирнов еще и Еттикайнен, отсутствуют. Бумажный катышек невесом, «яблочко» – пластмасса и есть пластмасса, что туда упрячешь! Не гремит, не тяжелит… А «золото партии», перегруженное из дипвализ в кейс хотя бы и в упомянутом сортире, стоит-постаивает в двустах метрах под стражей обслуги, которой невдомек, что там внутри. Наборный замок? Каждый второй кейс – с наборным замком. Взламывать? На кой?! Тут вам не Совдеп – вылетишь с работы стремительней авиа. Вычислят на раз – и вылетишь, да и что может быть в обшарпанном кейсе такого, из-за чего стоило жертвовать работой?! Миллионы, ха-ха?!

Миллионы. Ха-ха! Долгонько бы они покоились в кейсе, в камере хранения, в аэропорту, когда б не зубастый Барабашка. Или не так и долгонько – квиток на трое суток.

Следовательно, Валька рассчитывал в течение этих трех суток чемоданчик забрать. Но – не суждено ему.

Следовательно, не будь Боярова, достался бы кейс государству. Как невостребованный. Щас, мол, в присутствии полиции вскроем, опишем содержимое… Срань господня! Это неописуемо!

Следовательно, я прав: мое место там, где я есть.

(Ячейка «0424» снова заперта. Все ключи, которые мне достались от Головнина-Смирнова-Еттикайнена, спущены в сортир еще до того, как семья Еттикайненов заполучила багаж, – Барабашка заерзал в моих объятьях: «Анкл-Саша! Я буду спать. Я не буду подсматривать. Только я сначала хочу пи-пи»).

Фу-у-у… Сейчас-сейчас. Дыхалка сдаст, Бояров. Или от предвкушения горло перехватило. Сейчас отдышусь и – пойдем. Я присел на вожделенный-долгожданный чемодан. Лийка приводила в порядок Барабашку, стряхивала ворсинки, поправляла вихры, складывала плед. Я на мгновение выпал в осадок, что называется, – я был пьян. От миллионов? От «Рояля»? Я был пьян. Расслабился. На мгновение.

– Анкл-Саша! Хочу значок! – Барабашка обратился не к матери, а ко мне, искупая вину за «яблочко». (Ух, Барабашка! Если бы не твоя «вина»!).

Я поднял голову. Перед Лийкой стоял худющий глухонемой, протягивал ей белый картонный квадратик. Ущербная улыбка, майка, трепаные белесые джинсы. Чист, без оружия. И боец из него аховый – дрябл и почти бестелесен.

Лийка извиняюще улыбнулась в ответ (отношение к инвалидам у нас, в Америке, трепетное) – мол, увы. И верно – богатый человек у нас, в Америке, прежде всего характеризуется отсутствием при себе наличности. Чеки, знаете ли, и все такое…

– Хочу значок! – повторил Барабашка. Не из упрямства. Просто нужен ему подарок именно от анкл-Саши.

Лийка взглядом позвала ка выручку. Эт’ святое дело! Дети и инвалиды. Я поманил глухонемого – он протянул все тот же квадратик теперь уже мне.

Не вставая с чемодана, я повертел картонку в ладони:

На обороте – меленькие-меленькие картинки-пособия: азбука немых. А к самой картонке приколот значок – Статуя Свободы. Как же, как же! «Отдай мне твоих обессиленных, твоих нищих… и я освещу им путь в золотые врата!». Для тех, кто еще не бывал у нас, в Америке, – это я цитирую из надписи на постаменте (натуральном, естественно, а не значковом). Да уж! Золотые врата! Сижу на чемодане с золотом! Интересно, найдется ли у меня в карманах завалящий доллар? Не раскрывать же чемодан!

Я благожелательно закивал инвалиду, мол, погодь секундочку, где-то завалялся доллар. Давайте улыбаться друг другу. Что мы и сделали. Наконец-то я откопал зеленую бумаженцию (ого, пятерка даже! ладно, знай наших! сдачи не надо!) и подал ее ущербному доходяге.

А доходяга впихнул мне в ладонь белый квадратик с приколотым значком. Резко впихнул, уколов иглой, на которой держалась Свобода.

Бабена мать! Чувствительно! Чуть ли не до половины всадил под кожу!!! Впрочем… уже НЕ чувствительно. Уже ничего вокруг меня НЕ чувствительно.

Ну подумаешь – укол! Укололся – и пошел!

Я пошел. Пошел-ка я на хрен. Не хотите составить компанию? Чемодан! Мой чемодан-н-н!!!

Глава 11

А это был не мой, а это был не мой, а это был чужой чемоданчик…

– Он ваш, мистер Боярофф. Со всем его содержимым. Здесь… – и аккуратист эдак погладил по шерсти зелень зеленую, пачки-пачечки баксов, – … четыре с половиной миллиона. Будете пересчитывать?

Я вроде бы выразил намерение пересчитать – встать, двумя руками влезть в распахнутый чемодан, пошелестеть купюрами. Не получится. И не только и не столько по причине длительности-занудности процесса пересчитывания. Ни встать со стула-кресла, ни задействовать хоть как-нибудь обе руки – вот почему не получится. Железяки обхватывали меня крепко-накрепко. Железяки и ремни. Запястья, локтевые суставы, щиколотки. Даже ошейник имел место быть – видеть я его, разумеется, не мог, но ощущал: при всем желании не удавалось мне повернуть головы кочан. Так что я только выразил намерение – скосил глаза в чемоданное нутро и тут же вроде бы устыдился собственному недоверию (да уж, вы не в церкви, вас не обманут! а где мы?).

– Верю на слово. Вам – верю на слово! – пошутил я.

– А я вам. На слово… – шуткой на шутку ответил аккуратист. – Я жду вашего слова, мистер Боярофф.

Мы не в церкви. Церковь – она все поближе к небу норовит, а тут явное подземелье. Могильно-бункерная тишина, сухой воздух, нагнетаемый системой кондиционирования, силовые кабели толщиной с боа-констриктор. Пустотелый кубик, вмурованный глубоко в землю. Насколько глубоко? Кубик не кубик, параллелограмм – потолок метра три, а площадь где-то четыре на пять. Стол. Металлический шкаф-стеллаж, парочка стульев, не считая занимаемого мной. Парочка фебрил, восседающих на этих стульях, не считая еще одного джи-мэна, скрытого за моей спиной (он чем-то изредка брякал-звякал, и весьма действовал на нервы – говорю же, со времен доктора Чантурия всяческие шприцы-препараты меня отпугивают).