За входными дверями стоит её лимузин. Его горящие жёлтые подфарники напоминают глаза какой-то экзотической глубоководной рыбы. По эту сторону входных дверей больница маленького городка дремлет в первый час нового дня, и Лизи наконец-то понимает, что если не «поднимет вой», как сказал бы её отец, то будет предоставлена самой себе. И мысль эта порождает не страх, или раздражение, или замешательство, но глубокую печаль. Позже, возвращаясь самолётом в Мэн с останками мужа в гробу, Лизи подумает: «Вот когда я поняла, что он не покинет эту больницу живым. Он прошёл свой путь на этой земле. У меня было предчувствие беды. И знаешь что? Думаю, последней каплей стала табличка перед лифтом. С долбаной надписью "НЕ РАБОТАЕТ". Да!»
Она может подойти к настенному щиту-указателю, на котором расписано, какие отделения находятся на том или ином этаже, может спросить у уборщика, который пылесосит коридор, но Лизи этого не делает. Она уверена, что найдёт Скотта в отделении интенсивной терапии — куда ещё его могли привезти после операции? — а отделение интенсивной терапии, само собой, на третьем этаже. Интуиция так сильна, что, подходя к лестнице, она готова увидеть у первой ступеньки знакомое волшебное полотнище из мешковины, пыльный квадрат грубой материи из хлопка с надписями «ПИЛЬСБЕРИ — ЛУЧШАЯ МУКА». Ковра-самолёта, понятное дело, нет, и на третий этаж она поднимается вся в поту и с тяжело бьющимся сердцем. Но на двери действительно написано «ОТДЕЛЕНИЕ ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ ГББГ[115]», и ощущение, что всё это происходит во сне, где прошлое и настоящее слились в кольцо без начала и конца, только усиливается.
Он в палате 319, думает Лизи. Она в этом уверена, хотя видит много отличий от той больницы, где её муж лежал в последний раз. Самое очевидное — телевизионные мониторы у каждой палаты, на которых красным и зелёным высвечена различная информация. В том числе частота пульса и верхнее и нижнее значения давления крови, в этом Лизи совершенно уверена. В чём ещё у неё нет сомнений, так это в именах и фамилиях. Их она может прочитать. КОЛ ВЕТТ-ДЖОН; ДАМБАРТОН-АДРИАН, ТАУСОН-РИЧАРД, ВАНДЕРВУ-ЭЛИЗАБЕТ (Лизи Вандер-ву, думает она, здесь нас две), ДРАЙТОН-ФРАНКЛИН. Она приближается к палате 319 и думает: Сейчас из палаты выйдет медсестра, держа в руках поднос с завтраком Скотта, спиной ко мне. Я не собираюсь пугать её, но, конечно, напугаю. Она уронит поднос. С тарелками и кофейной чашкой ничего не случится, они крепкие, выдерживали и не такое, а вот стакан из-под сока разлетится на миллион осколков.
Но она идёт по коридору глубокой ночью, а не утром, под потолком не вращаются лопасти вентиляторов, и на мониторе над дверью палаты 319 совсем другие имя и фамилия: ЯНЕС-ТОМАС. Но чувство dejа vu так сильно, что она приоткрывает дверь и заглядывает в палату. Видит на единственной кровати огромную тушу — Томаса Янеса. А потом вдруг наступает пробуждение, свойственное лунатикам: Лизи оглядывается с нарастающими страхом и недоумением: Что я тут делаю? Может крепко достаться за то, что я пришла сюда одна, без сопровождающего. Потом она думает: ТОРАКОТОМИЯ. Она думает: КАК ТОЛЬКО ТЫ ДАЛА РАЗРЕШЕНИЕ НА ХИРУРГИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО? И буквально видит слово «ХИРУРГИЯ», пульсирующее красными, роняющими капли крови буквами. Вместо того чтобы уйти, она направляется к ярко освещённому островку в центре коридора: сестринскому посту. Ужасная мысль начинает выплывать из подсознания (а если он уже), и она загоняет её обратно, в тёмные глубины. На посту одна медсестра, одетая в униформу, по которой скачут персонажи мультфильмов киностудии «Уорнер бразерс, что-то лихорадочно записывает в разложенные перед ней истории болезней. Вторая что-то наговаривает в миниатюрный микрофон, приколотый к лацкану куртки более традиционной униформы, судя по всему, информацию, которую считывает с монитора. За ними видна голова рыжеволосого долговязого мужчины, спящего на раскладном стуле. Подбородок прижат к белой рубашке. Пиджак, который висит на спинке стула, из той же тёмной материи, что и брюки, то есть мужчина пришёл в больницу в костюме. Незнакомец сидит без туфлей и галстука. Лизи видит, что кончик последнего торчит из кармана пиджака. Руки мужчины лежат на коленях. У Лизи, возможно, было предчувствие, что Скотт не покинет городскую больницу Боулинг-Грин живым, но она и подумать не может, что перед ней хирург, который оперировал Скотта, продлил ему жизнь, и теперь они смогут попрощаться после двадцати пяти хороших (чего там, отличных) лет, проведённых вместе. Лизи предполагает, что спящему лет семнадцать, он — не мужчина, а юноша, вероятно, сын одной из медсестёр.
— Я… — подаёт голос Лизи. Обе медсестры подпрыгивают на стульях. На этот раз Лизи удаётся испугать двух медсестёр, а не одну. Та, что с микрофоном, записывает на плёнку: «Ой!» Лизи на это глубоко наплевать. — Я — Лиза Лэндон. Как я понимаю, мой муж, Скотт…
— Миссис Лэндон, да, конечно, — подаёт голос медсестра с Багсом Банни на одной груди, в которого с другой целится из ружья Элмер Фудд, а Даффи Дак смотрит на них с живота. — Доктор Джантзен хотел поговорить с вами. Он оказал вашему мужу первую помощь на приёме.
Лизи всё ещё не понимает происходящего, возможно, потому, что не успела заглянуть в толковый словарь и не знает значения слова «торакотомия».
— Скотт… он что, потерял сознание, отключился?
— Я уверена, доктор Джантзен сообщит вам все подробности. Вы знаете, он сделал не только торакотомию, но и частичную плеврэктомию.
Плеврэ-что? Тем временем медсестра, которая что-то надиктовывала, протягивает руку и трясёт за плечо спящего рыжеволосого мужчину. Когда он открывает глаза, Лизи понимает, что ошиблась насчёт возраста. Мужчина достаточно взрослый, чтобы ему отпустили спиртное в баре, но, конечно же, они не собираются сказать ей, что именно он вскрывал грудную клетку её мужа. Не собираются?
— Операция, — произносит Лизи, не зная, к кому из троих она обращается. В голосе явно слышится отчаяние, ей это не нравится, но она ничего не может поделать. — Она закончилась успешно?
«Мультяшная» медсестра медлит с ответом, и Лизи читает всё, чего так боится, в глазах, взгляд которых тут же уходит в сторону. Потом возвращается, и медсестра говорит:
— Это доктор Джантзен. Он вас ждал.
3
После короткого замешательства, вызванного резким переходом от сна к бодрствованию, доктор Джантзен быстро соображает, что к чему. Лизи думает, что такое, вероятно, свойственно врачам, а также полицейским и пожарным. Писателям точно не свойственно. Со Скоттом, пока он не выпивал вторую чашку кофе, говорить было бесполезно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
