Говорил он о международном положении, причем ругал Макдональда, а английских банкиров называл торгашами».
Политбюро наотрез отказывалось признавать долги прежнего режима, но поскольку в Кремле связывали с Англией особые надежды, то в конце концов все-таки пошли на уступки. Москва и Лондон договорились!
Советское правительство выплачивает компенсацию английским владельцам российских ценных бумаг, аннулированных революцией, после чего британское правительство подписывает договор с Россией и заключает торговое соглашение. Вернув долги, Москва получает заем под гарантии британского правительства.
8 августа 1924 года торговое соглашение между двумя странами было подписано. Но ратифицировать его не успели. Разразился политический скандал. Джон Росс Кэмпбел, шотландский коммунист и заместитель редактора газеты «Уокере уикли», опубликовал 25 июля «Открытое письмо вооруженным силам». Он призвал армию отказаться воевать, если этого потребует правительство, не стрелять в митингующих рабочих и готовиться к свержению капиталистов.
Прокуратура арестовала Джона Кэмпбела по закону столетней давности, обвинив его в том, что он призывал вооруженные силы к мятежу. Левые возмутились. Правительство отказалось от поспешного решения наказать коммунистического журналиста. Но все остались недовольны: левые — тем, что правительство хотело посадить журналиста, правые — тем, что кабинет так быстро отказался от этой идеи.
Консервативная оппозиция отправила правительство лейбористов в отставку. Были объявлены всеобщие выборы. А на следующий день британское министерство иностранных дел получило из разведки копию секретного письма, подписанного председателем Исполкома Коминтерна Зиновьевым. Письмо призывало британских коммунистов готовить вооруженное восстание: «Из вашего последнего отчета видно, что агитпропагандистская работа в армии поставлена слабо, во флоте немного лучше… Желательно иметь ячейки во всех частях войск, в частности в расквартированных в крупных центрах страны… Военная секция британской компартии, насколько нам известно, так же страдает от отсутствия спецов, будущих руководителей британской компартии. Пора уже подумать о составлении такой группы, которая вместе с вождями могла бы составить в случае возникновения активной борьбы мозг военной организации партии».
25 октября, за пять дней до выборов в парламент, «письмо Зиновьева» опубликовала газета «Дейли мейл». В тот же день советский поверенный в делах Христиан Раковский получил ноту протеста правительства Великобритании:
«Письмо содержит даваемые британским подданным инструкции работать над насильственным ниспровержением существующего строя Англии и над разложением вооруженных сил его величества в качестве средства для указанной цели…
Мой долг состоит в том, чтобы уведомить вас, что правительство его величества не позволит вести такого рода пропаганду и рассматривает ее как прямое вмешательство во внутренние дела Великобритании».
Раковский запросил Москву: что же ему отвечать англичанам? А в Москве Зиновьев с раздражением говорил, что он такого письма не подписывал. В своем кругу, в Кремле, ему не было нужды лгать.
При жизни Ленина Зиновьев входил в ближайшее окружение вождя и пользовался его полным расположением. После кончины Ленина Григорий Евсеевич рассчитывал возглавить Российское государство, и у него был шанс.
«Ни одна из фигур нашей партии не выиграла во время революции так много, как Зиновьев, — писал нарком просвещения Луначарский. — Все считали его ближайшим помощником и доверенным лицом Ленина. Зная его за талантливого оратора и публициста, за человека трудоспособного, сообразительного, горячо преданного социальной революции и своей партии, все, конечно, заранее могли предсказать, что Зиновьев будет играть крупную роль в революции и революционном правительстве. Но Зиновьев, несомненно, превзошел ожидания многих…»
Бледный и болезненный, Зиновьев страдал одышкой и казался флегматиком. Но он был умелым митинговым оратором. Он зажигался во время речи и говорил с больным нервным подъемом, призывая своих слушателей к победе коммунизма во всем мире.
Григорий Евсеевич Зиновьев был человеком малых талантов, о чем не подозревал. Кроме того, ему не хватало качеств политического бойца. Он был человеком бесхарактерным и в минуты опасности начинал паниковать. Не понимал, что своим высоким положением обязан лишь особым отношениям с Владимиром Ильичом.
Некоторое время до и после смерти Ленина страной фактически правила тройка — Сталин, Зиновьев и Каменев. Причем именно Зиновьев считал себя наследником Ленина — ведь он столько лет был самым близким к нему человеком. На митингах в Питере молодые военные карьеристы в новеньких блестящих кожанках кричали:
— Мы победим, потому что нами командует наш славный вождь товарищ Зиновьев!
Сталин, еще не уверенный в своих силах, вел себя осторожно и некоторое время не мешал Зиновьеву изображать из себя хозяина страны. Зиновьев же наивно полагал, что Иосиф Виссарионович готов быть на вторых ролях. Сталин имел дело с политическими детьми, как выразился один историк, с людьми, которые не понимали, что такое политика.
На последнем при жизни Ленина партийном съезде, когда сам Владимир Ильич уже не мог выступать, политический доклад прочитал Зиновьев. Он же сделал основной доклад на первом после смерти Ленина XIII съезде. Понимая, что он исполняет ленинскую роль, начал выступление очень благоразумно, процитировав стихи поэта Александра Безыменского, написанные к этому случаю:
Видно, у мыслей дрогнули колени.
В омуте глаз заблудилась тоска.
— Политотчет Цека… Читает… Читает…
Не Ленин…
«Зиновьев имел вид чрезвычайно самоуверенный, — вспоминал сотрудник Коминтерна Виктор Серж. — Тщательно выбритый, бледный, с несколько одутловатым лицом, густой курчавой шевелюрой и серо-голубыми глазами, он чувствовал себя на своем месте на вершине власти; однако от него исходило ощущение дряблости и скрытой неуверенности. За границей он пользовался жуткой репутацией террориста…»
Но в минуту откровенности Зиновьев признался художнику Юрию Анненкову, что скучает по Парижу, где до революции скрывался от царской полиции.
Главный революционер земного шара вспоминал о лиловых вечерах, о весеннем цветении бульварных каштанов, о Латинском квартале, о библиотеке Святой Женевьевы, о шуме парижских улиц. Зиновьев горевал, что Париж теперь для него недоступен:
— Революция, Интернационал — все это, конечно, великие события. Но, ей-богу, я разревусь, если и в Париже свершится революция!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
