Читаем без скачивания Лягушки - Владимир Орлов

— Почти, — сказала Полина Львовна. Свиридова, увлёкшись наблюдениями за Полиной Львовной, услышала за спиной некое шипение, обернулась и поняла, что никакого летающего объекта или небесной повозки поблизости нет. Может, они с Ковригиным никуда и не перелетали, а их взяли и перенесли из пункта А в пункт Б…

Машина с Полиной Львовной отбыла. Вещи Свиридовой и Ковригина уложили в багажник. Ковригин подошёл к машине Дувакина, пошатываясь и еле передвигая ноги. Выглядел он нелепо и вроде бы был пьян.

— Может, тебя сразу показать врачам? — спросила Антонина.

— Не надо, — сказал Ковригин.

— Куда тебя везти? — спросил Дувакин. — Может, к Антонине? Тебе необходим уход. Возможно, нужна и сиделка.

— Домой, — сказал Ковригин.

— Там ты будешь один…

— Я присмотрю за ним, — сказала Свиридова.

— За мной присмотрит Наталья Борисовна, — согласился Ковригин.

— Ну, раз так… — помолчав, сказал Дувакин, — тогда конечно…

Лишь когда пересекли Садовое, Дувакин произнёс, ни к кому не обращаясь, будто бы для самого себя:

— Блинов совсем обнаглел. Приходил к нам. Скандалил. Узнав, что ты в Аягузе и пропал, возможно, безвозвратно, перешёл в наступление. Он не так уж и прост. А за ним есть и силы.

Свиридова взглянула на Антонину, та настороженно следила за отношением брата к словам Дувакина, но Ковригин будто и не слышал их. Свиридова не выдержала, положила руку на руку сестрицы Ковригина, сжала её.

В Богословском переулке Ковригина пришлось выводить из машины и доставлять по адресу именно как пьяного. Он и кочевряжился, как пьяный, требовал освободить его от оков сопровождения. Был сердит. Привратницу Розу он удивил, похоже, она готова была съехидничать или испустить из себя слова назидания. Но, увидев перед собой Натали Свиридову, застыла и слов произнести не смогла.

В квартире Ковригина опять произошло совещание троих. Как быть? Вдруг неведомая напасть вызовет ночью кризис? Вдруг после похождений за свирелью Ковригин поведёт себя как лунатик. И т.д.

— От вас, Пётр Дмитриевич, — сказала Свиридова, — толку не будет никакого. У Антонины малые дети. Я женщина деловая, любого лунатика и дервиша укрощу. Но Саша не лунатик. Он немного не в себе, но вернётся в себя.

Ковригин, почти одетый, лежал на диване и, судя по звукам, дрых. Покинули квартиру Дувакин и Антонина, всё еще озабоченные или даже напуганные. Свиридова гадала, как ей Ковригина раздеть и уложить в приготовленную постель. А Ковригин, всё ещё пребывая на диване, поднял палец и сказал:

— Да, сударыня-госпожа, у Антонины малые дети. Но я не малый ребёнок. И не лунатик, как вы справедливо заметили. Так что катитесь отсюда и занимайтесь государственными делами.

— Вот что, Александр Андреевич, — сказала Свиридова. — Сил у вас отправить меня кувырком по лестнице сейчас нет. А потому я исполню ваше требование катиться отсюда в другой день. Но исполню. Хотя это будет досадно для меня. Дело в том, что я люблю вас. Сожалею, что приходится сообщать вам об этом в скандальном эпизоде. Впрочем, в благополучные для вас дни я вряд ли бы решилась на такое признание. Не собираюсь навязывать вам себя. Просто, занимаясь поисками вас в степи, с интересом исполняла обыкновенную житейскую функцию. В Джаркенте, у Поскотина, вы не нервничали, теперь же будто протестуете. То ли против моей личности, то ли против сил посерьезнее. Но протест ваш выглядит капризом. Каприз ваш может тронуть меня, даже разжалобить, но а иные же силы, включая мелкого пакостника Блинова, только возрадуются… Не желаете улечься в постель и меня призвать под бочок, дрыхните в штанах и свитере на диване — пожалуйста, как пожелаете… Я же посижу хранителем вашего тела в кресле… А завтра решим, что нам с вами делать дальше…

— Кто такие "Вы", которые будут решать? — поинтересовался Ковригин, веки не расклеив.

— Ваши доброжелатели, — сказала Свиридова. — Кстати, самое время сопроводить вас в туалет. Встаньте, обопритесь на меня, и пошли…

И ведь пошёл. И потом дал себя раздеть и уложить в постель. При этом бурчал что-то о тиранстве, о несвободе, о произволе над его самодержавной личностью.

— Завтра получите свободы, — пообещала Свиридова. — От меня в первую очередь. Меня тошнить скоро начнёт от перебранок с вашим великим одиночеством.

— Я нахожусь в вечной перебранке с самим собой и с миром, — успел провозгласить Ковригин. И тут его утянуло в сон.

Свиридова рассмеялась. Но ненадолго. Ей стало грустно. Она могла бы сейчас прилечь к Ковригину, ей хотелось приласкать его, но она не стала делать этого. Объявила ему о своей любви, а он будто не услышал её слова. Может, и впрямь не услышал, до того была не важна ему она как человек и как женщина. У Поскотина же она вышла частью банного процесса омовения, как, скажем, веник или удобно расположенный полок. "Обидно, обидно! — сокрушалась Свиридова. — Ушлая, много чего испытавшая женщина вляпалась в подростковую любовь. Такого не может и не должно быть! Или это плата за давнее пренебрежение к чувствам студентика Ковригина? Да и одного ли Ковригина? Но не реветь же снова из-за нынешнего несовпадения их с Ковригиным натур и тел!" Обещала не быть навязчивой, а допустила слабость…

Так и просидела Свиридова ночь в кресле. Даже и задрёмывать ненадолго не смогла. Выходила на кухню покурить. На письменном столе заметила две обретённых Ковригиным тетради. Включила настольную лампу. На обложке одной из тетрадей было выведено "Записки Лобастова", на другой "Софья". Многие страницы тетрадей были уже исписаны. Просматривать чужие тексты Свиридова, естественно, не стала.

Утром сразу же собралась покинуть Богословский переулок. И навсегда. Но на приведение в порядок лица ушло время. Пришлось выслушать несколько звонков. Один из них был директивный. То есть он мог бы оказаться для неё директивным в пещерные времена какой-нибудь Фурцевой, да и тогда Свиридова бы проявила строптивость, а для кого — и вредность характера. Теперь же людям из верхних номеров табеля о рангах её приходилось упрашивать. "Наталья Борисовна, было бы очень хорошо, если бы вы послезавтра смогли вылететь с делегацией в южный Китай, в город Гуандун…"

— С чего бы мне тащиться в какой-то Гуандун? — сердито спросила Свиридова. — Я только что прилетела из дружественного нам и стратегического партнёра Казахстана (говорить старалась тихо, перешла на кухню, только чтобы не потревожить волшебный сон красавицы младой, Ковригина), я устала, а в театре меня ожидает взбучка…

— В театре всё улажено, — сказал собеседник. И отчего-то рассмеялся.

— Но почему я? — продолжала сердиться Свиридова. — Других, что ли, мало? Вон Толстобокову возьмите. Или Голубятникову.

— На ваше имя пришло персональное приглашение от правительства Китая…

И было разъяснено Свиридовой, что она сейчас одна из самых популярных российских актрис в Поднебесной. В моде в Китае наши героические выпечки — там снова сражаются красавицы из "Тихих зорь", размахивает шашкой Павка Корчагин и несется куда-то, и уж, конечно, ставят на колени врагов оптимистические комиссарши в кожаных куртках на красивое тело. И среди них — один из лучших и любимых персонажей Натальи Борисовны Свиридовой, народной артистки.

— Спасибо за комплимент, — холодно произнесла Свиридова.

— Я без всяких шуток и подковырок, — испугался министерский собеседник. — Я всё это для того, чтобы вы ощутили государственную важность. К тому же недель русской культуры в южном Китае еще не было. А Гуандун — это бывший Кантон, помните, у Маяковского…

Ни про какой Кантон Маяковского Свиридова не помнила, а вспомнила о своих вчерашних обидах и сказала:

— Хорошо, я поеду. Но успею ли собраться?

— Будет оказано содействие всяческих служб! — заверил собеседник.

Свиридова взяла со стола ключи Ковригина и отправилась в магазины. Но прежде она подошла к Ковригину, прислушалась, жив ли тот, дышит ли? Дышал. Поставила на стул возле Ковригина, беззащитного и замученного стихиями, банку пива с кружкой из хозяйских фондов, погладила русые волосы путешественника, поправила одеяло, сползшее на пол, и, вздохнув, принялась жалеть себя. Поняла, что простоит вблизи Ковригина долго. Усердием воли погнала себя в магазины. Через час холодильник Ковригина был забит продуктами, а Свиридова стала звонить Антонине.

Наконец-то в спальне раздались звуки возвращения к реалиям жизни человека. Сначала мычание, потом полувнятные ругательства, потом — радость удивления, после чего забулькала жидкость из жестяной банки, и проснувшийся с удовольствием заахал.

Ковригин, в трусах, появился в дверном проёме и, опершись на косяк, остановился в смущении.

— Наташа… — заговорил он. — Извини меня… Я, кажется, вчера наговорил тебе глупостей… И вообще был несносен… Извини… И спасибо тебе…