Новость о планах Советского Союза, несомненно, несколько успокоила Эйзенхауэра, но не совсем. Спустя неделю после получения желанной информации, в послании Маршаллу от 15 января, он обрисовал возможные варианты развития событий, выдающие его тревожное настроение. Если, говорил он, немцы перебросят часть своих войск из Германии и Норвегии и если наступление русских на Центральном фронте окажется слабым и неэффективным, весьма вероятна возможность, что немцам удастся сосредоточить на Западном фронте сотню дивизий и сорвать весеннее наступление союзников. Эйзенхауэр рассчитывал к тому времени иметь под своим командованием всего восемьдесят пять дивизий, в том числе и французских.
Теддер со своими генералами наконец прибыл в Москву. В тот же день, 15 января, когда Эйзенхауэр излагал свои тревожные мысли Маршаллу, Сталин подробно рассказал гостям, что предполагает предпринять Красная армия. Сталин известил их, что крупное наступление русских на Центральном фронте с использованием 150–160 дивизий фактически уже началось, пока они находились в пути, и продлится два – два с половиной месяца. Цель этого наступления – дойти до Одера, но он, конечно, не знает, удастся ли это сделать. В чем вождь был совершенно уверен, так это в том, что его войска измотают и уничтожат немцев, как это произошло в битве за Будапешт. Бои будут упорными и закончатся не раньше лета.
Когда Теддер выразил удовлетворение, Сталин сказал: чтобы ликвидировать затруднительное положение союзников на Западном фронте, подготовка этого наступления велась ускоренными темпами, и началось оно при тяжелых погодных условиях. Прощаясь, он сказал: «У нас нет договора, но мы боевые соратники. Это правильная политика здорового эгоизма: мы должны помогать друг другу в трудных ситуациях. С моей стороны было бы глупо остаться в стороне и позволить немцам уничтожить вас. Разделавшись с вами, они тотчас же взялись бы за меня. Точно так же в ваших интересах сделать все возможное, чтобы не дать немцам уничтожить меня».
Теддер попытался выяснить, могут ли западные союзники рассчитывать на достаточно продолжительное наступление русских, чтобы защитить их войска во время весенних операций. Он спросил, смогут ли русские удерживать немцев с середины марта до середины мая. Сталин ответил, что он не может обещать все это время вести широкомасштабное наступление, но Красная армия будет по-прежнему делать все возможное, чтобы не допустить переброски немецких войск на Западный фронт. Это самое большее, что он может сделать, и самое определенное, на что его удастся склонить Теддеру.
Эйзенхауэр и Объединенный комитет начальников штабов почувствовали огромное облегчение и удовлетворение, ознакомившись с такой информацией. Президент, получив доклад Сталина о беседе с Теддером и о начавшемся наступлении советских войск, ответил благодарственным посланием.
Посол Гарриман и генерал Дин тоже были удовлетворены результатом визита маршала Теддера. Правда, ни один из них не верил, что это означает сколько-нибудь продолжительное изменение как политики Советского Союза, так и его манеры строить отношения с союзниками. Меморандум, который Дин представил на рассмотрение Объединенному комитету начальников штабов 22 января, после отъезда Теддера, служит доказательством невеселых сомнений, ставших результатом каждодневного опыта. Дин отмечал, что для гостей, приехавших в Москву на короткое время, вполне возможно и обычно быть обманутыми теплым приемом и заверениями. Но слишком часто оказывалось так, что без точных и подробных письменных соглашений советское правительство не признавало никаких обязательств. Многие характерные методы и жесткая позиция советских властей по-прежнему мешали военному сотрудничеству. Они были уже знакомы всем американцам, имевшим дело с советскими официальными лицами: недоверие к иностранцам, запрет личных связей, как бы они ни были важны для общих интересов, полные и надежные меры собственной безопасности и отсутствие уверенности в мерах безопасности для граждан Соединенных Штатов и Великобритании, страх перед препятствием их политической свободе или нарушением их политических интересов и целей за границей, нежелание позволить иностранцам следить за деятельностью русских в освобожденных или оккупированных странах, желание держать русский народ в неведении относительно условий западного образа жизни. Это, отмечал Дин, будет препятствовать сотрудничеству, особенно если учесть, что советское правительство не считает это главным, но, уточнил он, обращает на себя внимание факт все усиливающегося понимания уместности тесного сотрудничества, поскольку идет постепенное сближение вооруженных сил, наступающих с востока и запада.
Дальнейшие события в основном подтвердили сомнения в отношении Советского Союза к дополнительным военным требованиям союзников и предложениям по согласованию военных операций. Но я думаю, что после тщательного изучения многих проектов, на которых настаивал американский Военный департамент, квалифицированный историк сделает вывод, что сопротивление Советского Союза не всегда было неоправданным. Обобщая и оставляя поле деятельности другим, скажем, что некоторые наши планы действительно требовали от советского правительства усилий и ресурсов, не оправданных ожидаемым военным результатом, а некоторые просто небрежно задевали гордость русских. Например, упорное требование предоставления военных аэродромов для американских бомбардировщиков в Приморье оказалось не таким уж необходимым.
Но мелкие недовольства и сомнения ранней весной 1945 года затмила радость от успешного наступления русских на Восточном фронте, улучшившего перспективы американо-британского наступления на Германию с запада. Позже будет сказано, что 4 февраля в Ялте на встрече глав трех государств это было отмечено при первой же беседе, когда они на короткое время вернулись к пакту о взаимопомощи, о котором мы только что говорили. Сталин подчеркнул, что ни одно соглашение, подписанное в Тегеране, не обязывало советское правительство проводить зимнее наступление, этого не требовал ни президент, ни премьер-министр, но, когда ему стало ясно, что они этого хотят, он отдал соответствующие распоряжения. Это, сказал он, в духе советского руководства, которое не только выполняет формальные обязательства, но идет дальше и выполняет свой моральный долг перед союзниками. К слову, следует отметить контраст между хвалебными в свой адрес словами Сталина о принятии военных решений и политике здорового эгоизма, о которой он говорил Теддеру!
Президент согласился со Сталиным, что в Тегеране договорились лишь о том, что каждый партнер будет наступать быстро и как можно дальше гнать общего врага. Черчилль отметил, что Сталину не предъявили никаких требований, потому что он и президент полностью верили в волю советского маршала, русский народ и боеспособность русских войск; поэтому не было предпринято ни одной попытки уговаривать его; и он всегда был уверен, что, когда наступление станет возможным, Красная армия нанесет удар. Очевидно, подозрение, что Красная армия умышленно откладывает свое наступление на Центральном фронте перед Варшавой до того времени, как мятежные поляки в городе будут обречены, постепенно ослабевало.
Обстановка на фронтах внушала оптимизм. К началу февраля войска Красной армии продвинулись на 200 миль по Центральной Польше, пересекли границу Германии, углубились в Верхнюю Силезию и находились менее чем в 100 милях от Берлина. Они форсировали Вислу к северу и к югу от Варшавы, 17 января взяли ее, а затем вышли к Нижнему Одеру, Штеттину и Данцигу. На севере дивизии Красной армии заняли Восточную Пруссию и установили контроль над ней, кроме Кенигсберга. Эти впечатляющие результаты до начала весеннего наступления на западе позволяли надеяться, что сопротивление немцев, возможно, будет подавлено сначала на Восточном фронте.
И все же, вероятно, из-за событий в Арденнах Эйзенхауэр и начальники штабов Соединенных Штатов были насторожены. Они по-прежнему тяготели к осторожной стратегии, считая ее разумнее любой другой. Она предполагала на ранней стадии наступления дойти до Рейна и укрепиться на его берегах. Затем на следующей фазе предполагалось совершить одновременные броски через реку с целью захвата плацдармов к северу и к югу от Рура. А на следующей и, как все надеялись, решающей стадии предполагалось основное наступление от нижнего Рейна к равнинам Северной Германии, а на юге второстепенное наступление на регион Майнц-Карлсруэ до Франкфурта, а оттуда на Кассель. Британские военачальники и фельдмаршал Монтгомери, поддержанные Черчиллем, на встречах в Объединенном комитете умоляли сосредоточить все союзные силы для основного прорыва на севере. Только так, полагали они, можно добиться быстрой решающей победы. Но американцы считали планируемое наступление более маневренным. Как будет сказано позже, эти разногласия вновь возникнут перед началом разработки броска через Рейн.
