Эйгону. В этом ряду ничего не было сказано о любви. О том безумии, которое охватывало меня при виде, при приближении Авертера. Даже сейчас год спустя, я вздрагиваю, только проговорив про себя его имя. Но безумие хорошо в краткосрочной перспективе, здесь и сейчас, когда от вожделения немеют пальцы и менее всего думается о завтрашнем дне. И только.
Прошлое и будущее лежат на весах.
Я приподнимаюсь на цыпочки и касаюсь губ Самука, холодных после улицы, слегка обветренных, но всё равно мягких. Это правильно, так и должно быть. От него не пахнет так, как от Авертера и на вкус он совершенно другой, и это отлично, потому что я не хочу рисковать назвать чужое имя, именно сейчас в моей жизни всё идёт так, как надо — а раньше кувыркалось исключительно наперекосяк.
Двадцать восемь, умноженные на сорок шесть, дают одну тысячу двести восемьдесят восемь…
Гойдел Самук смотрит на меня расфокусированным туманным взглядом, ласкает восхищёнными глазами, а его руки — сильные и крепкие, под стать всей его фигуре, так надёжно сжимают одну мою ладонь, совершенно в них потерявшуюся. Уже год я не делила постель с мужчинами, и может быть, сейчас самое время. Стоит только позвать — он пойдёт за мной. Конечно, я из рук вон плохо разбираюсь в людях, но этот человек добр. Он меня не обидит, он…
— Спокойной ночи, — шепчу я, делая шаг назад, к лестнице, одновременно высвобождая ладонь. — До завтра.
Дверь за Самуком я на всякий случай запираю на ключ.
У себя в комнате я никак не могу уснуть. Ворочаюсь под тонким одеялом, но вовсе не от холода. Этот поцелуй разбудил во мне какую-то безумную маету. Надо было позвать его! Сейчас бы я не изнывала от тоски, неявных сожалений и отрывочных воспоминаний совсем о другом человеке.
Моя собственная ладонь скользит по щеке, шее, груди, спускается на живот. Когда-то я говорила, что хотела бы сделать такой же, как у него, рисунок: свернувшаяся в клубок безглазая змея, проглотившая свой собственный хвост. Может быть, рискнуть и сделать?
«Это очень больно», говорил Авертер. Но физическая боль лучше этой внезапно вспыхнувшей тоски по несбывшемуся.
Я поднялась с кровати, накинула на ночную сорочку шаль, прихватила свечу и спустилась вниз, на общую кухню. Где-то здесь, в самом верхнем шкафчике притаился пузатый графин с домашним ликёром нашей поварихи — густой жидкостью с резким пряным запахом и цветом топлёного серебра. Я забралась на небольшую табуретку, потянулась за напитком, которому сегодня полагалось стать спасением моей души — и замерла с протянутой рукой, внезапно почувствовав себя… собственной матерью. Почувствовав неусмиряемое желание успокоиться и забыть. Так легко прибегнуть к сторонним средствам, дарующим скорое забвение. Так легко… потом и не заметишь, как прошло одиннадцать лет.
Нет уж. Я решительно спрыгнула с табуретки, оставив графин на полке непотревоженным.
И в этот момент кто-то постучал в дверь.
Глава 69
Время было уже за полночь, и никаких гостей, да к тому же стучащихся не в главную дверь, рядом с которой кемарил совершенно не востребованный за последний год охранник, а в эту, черновую, для работников и слуг, не должно было быть. Я замерла, ругая свою бессонницу — останься я в комнате, вовсе бы не услышала никакого стука и хлопот бы сейчас не знала! Но теперь… Я зябко поёжилась, плотнее натянула шаль на грудь и медленно, бесшумно пошла по направлению к двери, не очень-то понимая, зачем. К счастью, она была закрыта на замок изнутри, а ведь я столько раз забывала это сделать, забыла бы и сегодня, если бы не Самук и моё противоречивое желание-нежелание его возвращения…
Магических светильников, как в замке Бэкхейм, здесь не имелось, на кухне и в моей комнатке наверху горели обыкновенные восковые свечи, одну из них, в стеклянном цилиндрическом корпусе, я прихватила с собой. Замерла в метре от двери. Неужели не выдержал и вернулся? На него это было не похоже, и, как ни глупо это звучало, Самук стучал бы иначе. Громче, резче.
В этот момент торчащий из двери ключ повернулся. Я моргнула, уверенная в том, что движение кусочка металла мне померещилось, никак иначе, а ключ продолжал медленно прокручиваться, и наконец замок недовольно щёлкнул, крякнул, сплюнул ключ на пол, а дверь открылась. Поток холодного и колючего зимнего воздуха ворвался в прихожую, на глазах выступили невольные слёзы, хотя, возможно, дело было не в воздухе, а в понимании, предчувствии, тяжёлом, как мокрое одеяло.
Санктус на одну солнечную фазу, взамен заболевшего служителя Изначального Ривуса, разумеется. Но почему сейчас? Почему он⁈ Я уже знала, что это он, и сердце колотилось в груди, как безумное.
Магистр Эйгон не должен был этого допустить!
По лицу стоящего на пороге и смотревшего на меня Авертера ничего нельзя было понять. Он, точно не веря собственным глазам, протянул ко мне руку — и я отступила, не давая коснуться своего лица. Нет, нет, нет, только не снова! За что, ведь я же от него отвыкала, отрывала от себя с мясом память о нём, словно лепестки ромашки. Нет, не так — словно лохмотья обгоревшей кожи. И вот он здесь, а у меня губы горят — не то от недавнего поцелуя, добровольно подаренного другому, не то от осознания того, насколько пошли прахом все мои усилия за последний год, сгорели за единый вздох, как высушенный пух хлопчатника.
И всё же я стою, не двигаясь и не желая этого признавать.
— Римия…
— Доброй ночи, лорд Авертер. Какими судьбами?
— Ты здесь, — он не отвечает на мой вопрос и, кажется, именно изумлённое непонимание звучит в его голосе. — Что ты здесь делаешь? Почему сбежала? Как ты…
— Я не сбегала, — на самом деле, это не так, но стоит ли о том говорить. — Давайте закроем дверь. Холодно.
Надо сделать вид, что всё нормально, что всё хорошо. Ни взглядом, ни жестом не показать, что я вспоминала его каждый день, что я забывала его каждый день — и так и не смогла забыть до конца.
Он делает шаг вперёд, одновременно пытаясь снова меня коснуться, то ли обнять, то ли схватить за плечи — и я опять отступаю. Мотаю головой.
Год прошёл. Всё изменилось. Я стала другая, я стала сильнее. Не то что бы внутри меня всё не заходится от беззвучного крика и желания прильнуть к нему, отправив к Чораю все свои сомнения, но я больше не хочу
