и чем придется расплачиваться. — Так балуешь или приучаешь?
— К чему? — насупился Самохин.
— К хорошей жизни.
— К этому никого приучать не надо. Все уже приучены. Изначально. До рождения. Звонить мне не надо, сам тебя найду.
— Недельку даешь?
— Пусть будет неделька… После майских праздников встретимся.
— Майские праздники долгие, — Евлентьев вопросительно посмотрел на приятеля.
— Встретимся, старик, не переживай. Будь здоров.
— До скорой встречи!
Евлентьев вскинул на плечо сумку и, не оглядываясь, зашагал прямо к подземному переходу, темному и захламленному, к переходу, который вывел его прямо к квадратной арке. Дворами, мимо мусорных ящиков и завалов хлама, собранного жильцами после растаявшего снега, Евлентьев вышел на улицу Правды.
Идти ему оставалось всего несколько минут.
Анастасия открыла дверь, некоторое время молча смотрела на Евлентьева, будто пыталась найти в нем перемены, потом пропустила в прихожую, закрыла дверь и только тогда приникла к его груди. Это было для нее настолько необычно, что Евлентьев растерялся.
— Ну ты даешь, — бормотал он. — В целости, можно сказать, и в сохранности вернулся…
— Молчи, Виталик, молчи.
— Ни вражеская пуля не настигла, ни бандитский нож…
— Говорю же — молчи!
— Весел, румян, влюблен…
— Боже! — Анастасия отшатнулась и посмотрела на него почти с ужасом. — От тебя же… Ты же весь порохом провонял!
— Из горячей точки вернулся, — улыбнулся Евлентьев.
— Ты был на войне?!
— Ну… Вообще–то это был дом отдыха… Немного своеобразный, но я там и в самом деле отдохнул. Там, понимаешь, разные виды спорта выбирали… Мне досталась стрельба.
— От тебя несет порохом, в глазах смертная тоска, а под ногтями, наверное, запекшаяся кровь невинных жертв! — рассмеялась и Анастасия. — Раздевайся, буду кормить.
Когда Евлентьев, сбросив куртку, заглянул в комнату, то увидел накрытый белой скатертью стол, в центре которого серебрилась бутылка шампанского, из узкой вазочки торчали три алые розы — наверняка тысяч по пятьдесят за них отвалила Анастасия, подумал он и только тогда вспомнил про деньги, которые дал ему Самохин на вокзале. Он вернулся в прихожую, вынул из куртки деньги, всмотрелся в них. Тридцать стотысячных купюр были совершенно новыми, они, похоже, еще не успели побывать в обороте, Евлентьев оказался их первым хозяином.
— Самохин? — спросила Анастасия, увидев деньги.
— Да.
— Тебе не страшно?
— Немного есть.
— А ты не хочешь вернуть ему эти деньги?
— Нет, не хочу.
— А я бы вернула.
— И я бы вернул… Но что–то мешает, — усмехнулся Евлентьев и бросил деньги на книжную полку. — Авось обойдется, — сказал он. — Авось. Знаешь, как Ходжа Насреддин взялся за двадцать лет научить шахского осла грамоте?
— И что же? Научил?
— Когда в этом кто–то усомнился, Ходжа сказал, что за эти двадцать лет обязательно кто–нибудь сдохнет — шах, осел или он.
— Знаешь, о чем я подумала… Как бы не получилось, что сдохнут все трое…
И шах, и осел, и ты… И произойти это может не через двадцать лет, а гораздо раньше.
— Наливай, — сказал Евлентьев, усаживаясь за стол. — Десять дней ни капли спиртного, представляешь?
— Какой кошмар! — рассмеялась Анастасия. — Ты там к каким–то садистам попал! — Как обычно высказав свои опасения, Анастасия сразу становилась легкой и беззаботной. Она как бы выполнила свою обязанность, предупредила, предостерегла, а дальше уж пускай кто как хочет. Если Евлентьев не пожелал озадачиться печальными ее предположениями, значит, пусть так.
Пробка с грохотом вырвалась из бутылки, ударилась в потолок, вернулась на стол, подпрыгнула и с легким звоном успокоилась на пустой тарелке.
Такой была встреча, неплохой она получилась, с шутками и тревожными опасениями. И легкий хмель был, и любовь средь бела дня, и недолгий сон…
А проснувшись, они допили шампанское и отправились на соседний Бутырский рынок за продуктами — с некоторых пор у Евлентьева появилась возможность покупать мясо, овощи, рыбу прямо на рынке, а не с вымороченных магазинных прилавков.
Тяжелая и неприбыльная торговля в электричках казалась дурным сном. И десятидневное пребывание в доме отдыха тоже казалось сном, тревожным, предостерегающим, но все–таки сном. С каждым днем пребывание в рузских лесах отдалялось, забывались подробности, забывались лица, к которым он привык там, выветрился запах пороха из одежды.
Как–то встретился Евлентьеву один из отдыхающих, но ни он не сделал попытки подойти, ни тот, хотя оба узнали друг друга. Прошли мимо, обменявшись лишь еле заметными кивками. Оба уже вернулись к своим именам, а если бы и состоялся разговор, они не знали бы даже, как кого зовут.
Самохин позвонил, как и обещал, через неделю.
— Привет, старик! — воскликнул радостно. — Как поживаешь?
— Все лучше и лучше! — тоже с подъемом ответил Евлентьев.
— Повидаться бы, а?
— Всегда готов!
— Ты помнишь, где мы встречались последний раз?
— У меня об этом сохранились самые прекрасные воспоминания! — воскликнул Евлентьев, но, кроме деланного восторга, была, все–таки была в его голосе легкая, почти неуловимая нервозность. И ладонь, сжимающая трубку, чуть увлажнилась, и Анастасия замерла в дверях с широко раскрытыми глазами, и почувствовал Евлентьев, как сердце его несколько раз тяжело ткнулось в ребра.
— Увидимся через полчаса, — сказал Самохин и повесил трубку автомата на железный раздвоенный рычаг в подземном переходе у Савеловского вокзала.
Евлентьев положил трубку, осторожно вдавив внутрь аппарата блестящие кнопочки.
Да, уже шел май.
Деревья на улице Правды покрылись зеленью, просохла земля, исчезла слякоть.
Руководство банков, озабоченное собственным престижем, следило за порядком.
Нанятые дворники подметали улицу, вскапывали газоны, высаживали деревца взамен сломанных, вырванных с корнем, вывороченных из земли во время постоянных разборок местного подрастающего поколения. Впрочем, с появлением вооруженных охранников, броневиков с деньгами, телохранителей с литыми затылками разборки переместились в глубинные дворы, а улица Правды постепенно принимала свой прежний вид, когда самое большое издательство страны выпускало здесь самые известные газеты и журналы, определявшие умонастроение сотен миллионов людей.
Теперь их умонастроение определяли банки, которые в считанные месяцы возвели здесь свои небоскребы и запрудили проезд броневиками и охранниками.
Мусорные ящики, мимо которых постоянно приходилось проходить Евлентьеву, тоже приобрели вид если и не чистоплотный, то хотя бы терпимый — вывезли завалы мокрой бумаги, подгнивших пакетов, тряпья, строительный мусор, оставшийся после ремонта квартир.
В общем, прибрали, чище стало.
Однако эти счастливые перемены нисколько не утешали Евлентьева, более того, не видел он этого весеннего великолепия, а если и шел с высоко поднятой головой, сунув руки в карманы, в легких кожаных мокасинах, купленных неделю назад, то все это была видимость, только видимость. Внутри у него что–то поскуливало, попискивало жалобно и тоскливо. Чувствовал Евлентьев, что рано или поздно придет время расплачиваться за самохинские щедроты.
Вот оно и пришло.
Самохин сидел в задрипанном своем
