— Ты идиот, ты хотел меня пристрелить, потому, что на деле хотел убедиться, что не можешь этого сделать.
— Я бы это сделал, клянусь, — с горячей уверенностью, возразил я.
Он посмотрел на меня высокомерно и усмехнулся. Видимо, он считал каждое мое слово ложью и ничем больше.
— Я знал, что ты сопляк и трус, захотел бы — убил, но ты хотел, чтобы тебя трахнули, а когда я это сделал, забился в нору и не знаешь, что тебе с этим делать.
Я молчал. Он докурил сигару, налил еще коньяк и выпил залпом. Он не пьянел, его глаза смотрели на меня, как обычно, холодно и рассудочно. Он меня презирал, и было за что.
— Пошли, — он встал и, взяв меня за плечо, повел за собой. Я уже не собирался ни оправдываться, ни спорить, ни объяснять, почему я не мог его видеть и насколько он был не прав, называя меня трусом.
Он привел меня в спальню, я еще раз отметил, насколько он безошибочно ориентируется в этом доме. Он не искал комнату, но шел так, как будто отлично знал ее расположение.
Я не ложился последние два дня. Он повернулся ко мне и спросил:
— Для чего тебе постель, Гор?
— Чтобы спать, — ответил я мрачно.
Он с любопытством, граничившим со сладострастной жесткостью изучал мое лицо.
— Может, тебе не хватает его, — он взял мою руку и прижал ее к себе пониже живота. Моя эрекция была мгновенным ответом на то, что я почувствовал. Я отдернул руку и отвернулся. Мое сознание не желало мириться с тем, что происходило, оно металось как загнанный зверь, силясь найти хоть какой-нибудь выход. Этот человек стремился разрушить саму основу моей жизни, мое понимание самого себя, разрушить до основания не ради каких-то абстрактных целей, а просто потому что его собственная животная сила, слитая с его беспощадным рассудком требовала этой жертвы неотступно и незамедлительно. Он шел напролом.
— Ложись, — сказал он и вышел. Я не сомневался, что он ушел принять душ, а мне было все равно, даже если бы от него несло, как от последнего бродяги в этом городе, я бы только еще сильнее хотел его. Я разделся и лег, закрыв глаза. Комната, все окружающее пространство вращалось против часовой стрелки, вызывая у меня омерзительно тошнотворное состояние. Конрад лег рядом, притянув меня к себе. Я вспомнил, как он сжимал мое горло, во время нашей драки в офисе. Но теперь вместо звериной ярости на его лице было выражение удовлетворения. Ему должно быть нравилось сгибать меня, но, сделав это и поняв, что я сам не мог желать ничего иного, он наконец успокоился.
— Видишь, Гор, — сказал он, — никуда не деться от самого себя, так что лучше стань таким, каков ты есть, а ты знаешь, что это значит.
Я задумался над его словами. Каким же я должен был стать, чего он хотел от меня, чтобы я преклонялся перед ним или доверял ему, если ему вообще можно было доверять.
— Я пытаюсь, — ответил я, — если бы ты не ломал меня, все было бы проще.
Он усмехнулся.
— Тебе это не повредит, и чем скорее ты это поймешь, тем скорее избавишься от своей дури. А теперь давай, встань на колени.
Мне стало страшно от той готовности, с какой я способен был выполнить его требование, словно я был девкой, которую он снял, чтобы он дала ему делать с ней все, что ему вздумается. Я встал на колени, опираясь на постель всем телом. Что-то немыслимо унизительное было в ожидании того момента, когда он наконец изволит начать совокупление. Но еще более унизительным было мое собственное вожделение, желание ощутить внутри его член. Он встал сзади между моих ног на колени и стиснул мои плечи. Я так жаждал дать ему подтверждение того, что его власть надо мной неоспорима и я признаю ее, вопреки самому себе, своей природе и гордости, которую еще никто не попирал так бесцеремонно и сладострастно как он, что сам раздвинул свои ягодицы. Он уперся лбом в мою спину и вошел стремительно, настолько, что я кончил, испытывая вместе с мучительным удовольствием болезненное чувство стыда за него. Он не обратил на это никакого внимания, он двигался, оттягивая меня за плечи на себя. Когда он кончил, внутренности у меня сжались в комок, я почувствовал, как сокращаются его мышцы отдавая все, что больше не могла удерживать его плоть. К чему было лгать себе, что я уступал из-за невозможности противостоять ему, я уступал ради наслаждения, мне нравилось все, что он делал, все, что говорил, все, что он требовал от меня.
— Передохни, — сказал он мне, отпустив меня наконец. Я лег, не ощущая собственного тела.
— Почему ты не приехал ко мне? — Конрад лег рядом, накинув на нас обоих одеяло. — Стыдно было или испугался?
— И то и другое.
— Забудь об этом, я бы тебя все равно из под земли достал.
Он повернулся ко мне и, обняв меня одной рукой, закрыл глаза. Он заснул, и я подумал, что я все же не совсем ясно представляю себе, что он такое. Я и представить не мог, когда пришел наниматься на работу, что этот здоровый, надменный и жестокий человек, привыкший брать все, что пожелает с имперской уверенностью в своей правоте и вседозволенности, осторожный и опасный, как хищник, опирающийся на свои безотказные инстинкты, будет спать в моей постели, как в своей собственной, и уж меньше всего я готов был тогда поверить, что я сам способен будут заснуть в его присутствии так крепко, что две бессонные ночи отчаяния будут забыты мною навсегда».
Я замолчал и повернулся к Крису. Он лежал, закинув руку за голову, и сосредоточенно курил. Мне хотелось немедленно услышать его мнение о прочитанном.
— Что скажешь? — спросил я, опустив рукопись на пол. — Хорош был Конрад?
Крис молчал, видимо впечатление от дневника было слишком сильным, чтобы он мог выразить его сразу.
— Что ты сам думаешь? — спросил он, нахмурившись.
— О Конраде? Или о его приятеле?
— О них обоих, — уточнил Харди.
— Серьезные ребята, нечего сказать, — я вкладывал в свои слова и иронию и всю серьезность, с которой действительно относился к этой истории.
— А может это подделка, — высказал предположение Харди.
— Не похоже, да и кому это нужно?
— Ну, они, наверное, популярны, я про них даже фильм недавно видел, отрывок по телевизору.
Он рассказал мне эпизод какого-то фильма. Мне захотелось посмотреть его и я предложил Крису заказать его немедленно. Он позвонил Марте и попросил ее разыскать фильм про Конрада и Хауэра. Марта была озадачена этой просьбой, так словно от нее требовалось немедленно доставить сюда жирафа-альбиноса. Но согласилась помочь. Мы ждали с нетерпением. Через полтора часа раздался звонок. Оказалось, что такого фильма нет, или, по крайней мере, без названия его отыскать невозможно. Ничего нельзя было поделать.
