Про нападение карлы Дмитрий товарищам рассказывать постеснялся. Стыдно, что его, витязя, жалкий недомерок поймал, как чижика.
— Ладно тебе из-за невода убиваться, скупердяй. — Попов стоял меж открытых бочонков, пересыпая цехины, которые красновато поблескивали в лучах заходящего солнца. — Тут сто тысяч! Ты хоть понимаешь, деревня, что можно на такие деньжищи учинить, даже если их поделить натрое? Тридцать три тыщи триста тридцать три рубля с третью! Каждому! Ты, Митька, купишь себе поместье, как двадцать Аникеевых! Ты, Ильша, завод поставишь, какого ещё не бывало и сможешь на нём что хошь изготовить! Воздушный корабль — по небу летать!
— Воздушный корабль? — Мастер задумался. — Это можно бы попробовать. Сначала, конечно, лодку. Надуть горячим паром большущую дулю из тонкой кожи, приладить заместо паруса, рычаги поворотные — поперёк ветра ходить…
А Никитин, розовея, думал про поместье. Что за дворянин без земли, без дома? Крестьян можно отцовских на вывод выкупить. А то, может, удастся и само Аникеево вернуть? Если за деньгами не постоять? Вот это было бы да!
— Ну а сам ты с тыщами чего делать стал бы? — спросил искусителя Ильша.
Глаза у Алёши сузились, язык облизал пухлые губы. Ответ у него был готов.
— Я-то? Поделил бы свою долю надвое. Половину тебе отдал, половину Митьке. Вышло б вам по полста тыщ… А за это вы бы оба от Василисы отступились…
Товарищи смотрели на него с одинаковым выражением на лицах — словно у поповича на лбу рога выросли.
— Молчи лучше, дурак, — медленно пророкотал Илья. — А то в речку скину, не посмотрю, что ты маёр.
Никитин же с угрожающей вежливостью попросил не поминать в денежном разговоре особу, которая есть дороже всех совокупных сокровищ земли.
— Пошутил я, а вы и поверили… — повесил свой веснушчатый нос Попов. — Что я, не понимаю?
Но Дмитрий был неумолим.
— А и шутить именем вышеупомянутой особы тоже не следовало бы.
Далее чопорный Никитин поступил того хуже: вынул у Алёши из ладони монеты, ссыпал обратно и закрыл крышку.
— Делить нам золото незачем. Оно не наше, державное. Его должно в казну сдать.
Ещё не опомнившийся от конфузии Попов облегчённо расхохотался, подумав, что Митя тоже хочет облегчить неловкость шутливым замечанием. Но увидел по лицу приятеля, что тот серьёзен, и поперхнулся.
— С ума ты сдвинулся? Илейка, ты только послушай!
Мастер равнодушно пожал плечами. Сооружать водоходный снаряд и искать на дне клад ему было интересно, а золото его занимало не особенно.
— У меня, тово-етова, и так всё есть. Голова, руки, вольная грамота. С твоими тыщами, думать надо, выйдет одна морока.
От такой дурости Попов стал задыхаться. Он и кричал, и молил, и матерно ругался. На остальных это впечатления не произвело. Дмитрий был непреклонен, Илейка заскучал. Тогда Лёшка схватил валявшийся под ногами пистоль.
— Не отдам! Дубина! Какая же ты, Митька, дубина! Никто про эти деньги не знает, не помнит! Казна их проглотит — не подавится, а нам хватит всю жизнь по-княжьи прожить! Хоть убей, не отдам!
Разгорячился и Митьша. Рванул па груди рубаху:
— Я-то тебя из-за золота не убью, а вот ты меня можешь! Стреляй, коли ты такой, и владей на здоровье!
И впились друг в дружку гневными взглядами. Наступило молчание, ибо к сказанному уже добавить было нечего. Ильша миролюбиво спросил Попова:
— Ну как, будешь Митьку стрелять?
Тот плюнул, бросил пистоль.
— Не будешь, — кивнул мастер. — Значит, тово-етова, придётся по Митькиному сделать. Ты сильно-то не печалься, маёр. Отвезёшь кесарю бочата, получишь большущую награду. Ты, блошка, и так у власти в чести, а теперь ещё выше подпрыгнешь.
Но Алёша был безутешен.
— Нет, я не смогу сам золото отдать, — горько молвил он. — Руки отсохнут. Коли Никитин такой за казну радетель, пускай он и отдаёт.
Ляпнул он это больше в сердцах, а пятиться после этого было уже поздно, потому что Илья одобрительно хлопнул его по плечу:
— Вот это по-нашему. Нас с тобою наградили, а Митьке кукиш. Пускай и его чем-нито пожалуют.
* * *
По Алёшке потом было видно, как он жалеет об опрометчиво вырвавшихся словах. Всю дорогу до Москвы сидел он понурый, на друзей не смотрел, молчал да вздыхал.
Ильша понимал Лёшкино страдание и уважал товарища за гордость. Сказал — отрезал.
В Москву они въехали рано утром, когда Ромодановский обыкновенно пребывал ещё не в Преображёнке, а дома. Туда и отправились.
На углу Большой Никитской мастер с майором слезли с повозки, дальше Дмитрий последовал один.
Они наблюдали, как он препирается со стражей, которая не хотела впускать пожарного прапорщика в ворота, да ещё с грузом. Потом начальник заглянул в один из бочонков, всплеснул руками, побежал докладывать.
— Всё, кончено… — протянул Попов. — Эх, дураки вы, дураки…
Через несколько минут из ворот выбежал целый плутонг солдат, окружили телегу со всех сторон и бережно, словно стеклянную, укатили внутрь. Брюхана почтительно поддерживали за бока. Он удивлённо мотал гривой — не привык к такому обхождению. После этого пришлось долго ждать.
Илья присел на корточки, грыз травинку. Попов на месте устоять не мог, расхаживал мимо и пытался угадать, что за награда выйдет Митьке за столь великий подвиг.
— Сто тыщ золотых цехинов! Должно быть, князь-кесарь его с этими деньгами к государю отправит, в Литву. Нет у Ромодановского столько власти, чтобы за такое неслыханное дело человека достойно пожаловать. У нас на Руси ероев-то много, но чтоб человек сам в казну телегу золота отдал! За это царь Митьку непременно графом пожалует, а ещё сделает начальником какой-нибудь губернии, потому что этакий дурак на губернаторском месте точно воровать не станет!
Никитин вышел из ворот только через час, сияющий и счастливый. За ним грохотал пустой повозкой Брюхан, такой же довольный. Товарищи кинулись навстречу.
— Ну что, казак, стал атаманом? — завистливо спросил Алёшка.
Митя улыбнулся:
— Был казак, да весь вышел.
— Это понятно. А кто ты стал?
— Кем родился, тем и стал. Дворянином Дмитрием Ларионовичем Никитиным.
— А ещё?
— Больше мне ничего не надобно.
Попов был озадачен.
— Как так?
— Не стрекочи, — остановил его Ильша. — Дай человеку рассказать.
Ну, Митя и рассказал. Как кесарь долго не мог в себя прийти. Как посадил секретарей с денщиками пересчитывать червонцы и ни на миг не отлучался, чтоб ни монетки не упёрли. Вышло ровно сто тысяч, кругляш в кругляш. А по нынешнему счёту все двести, потому что с Софьиных времён рубль вдвое полегчал весом. И когда Ромодановский это сообразил, то обрадовался безмерно, даже пустился в пляс, хотя плясать он совсем не горазд. Оказывается, именно двухсот тысяч ему и не хватало, чтобы доставить государю в армию. Старый князь до того расчувствовался, что назвал Дмитрия спасителем своей чести и всего отечества. Велел требовать любой награды, какая в его власти, и даже сверх того, ибо столь бескорыстному слуге ни в чём не будет отказа и от государя.
