явился Фульд с донесением о том, как ночью пытались овладеть Вавелем и как позорно кончилась вся эта история.
Позвали войта Альберта, но тот от всего отрекся и свалил всю вину на других, отрицая и свое участие в нападении и даже то, что он знал о нем заранее.
А на следующий день прискакал гонец от брата Генриха с предупреждением, что вся, шляхта не исключая и краковской, присоединилась к князю Владиславу.
Альберт не торопился принести это известие Силезцу. Он тотчас же велел созвать городской совет, причем квартальным пришлось чуть не насильно вытаскивать советников из их домов и доставлять в ратушу.
За последние недели, проведенные в тревоге и беспокойстве, войт сильно постарел и осунулся, в волосах прибавилось много седины, лицо пожелтело, а глаза горели недобрым огнем. Собиравшиеся по одному советники застали его сидящим за столом, с опущенной на руки головой и в глубоком раздумье; долго нельзя было добиться от него ни слова.
Перед ним стояли оба избранные мещанами войта — Ортлиб и Пецольд и советники: Левко, Тыльма, Брант, Винбольд и Павел с Берега.
Их внешний вид и выражение лиц показывали ясно, что все они пришли сюда сильно озабоченные и не согласные между собою во мнениях. Павел с Берега и Хинча Кечер, держась несколько в стороне от остальных, поглядывали друг на друга, и взгляды их, встречаясь, обращались потом на войта, как бы указывая того, кто был здесь всему виною.
Оба войта, держась впереди других, как подобало их званию, стояли, заложив руки в карманы, мрачные, как ночь. Герман держался ближе к войту, как бы готовый прийти ему на помощь и ободрить. Остальные, рассеянно оглядывая горницу, прислушивались к шуму, доносившемуся с рынка.
Войт Альберт не сразу решился заговорить.
— Надо что-нибудь придумать, — начал он глухо, — князь Болеслав требует, сам не знает чего. Желает иметь при себе шляхту.
Он дернул плечами.
Никто не спешил с ответом, ждали, что он еще скажет.
Альберт обвел всех взглядом, тяжело ему было признаться в том, до чего он довел город; легче было ответить на упреки, чем самому оправдываться.
Но он напрасно ждал упреков. Войты подняли головы. Герман из Ратибора, человек нетерпеливого нрава, видя, что Альберт медлит, начал за него:
— Мы должны столковаться между собой, как бы не нажить беды. Все против нас. Кричали сначала, что не хотят Локотка, что он должен быть изгнан; говорили, что только бы Краков сдался, а тогда они все отдадут всю власть и царство Силезцу. Теперь они поют иначе, а мы должны за них отдуваться.
Альберт молча развел руками и снова крепко сжал их.
— Беда нам! — пробормотал он.
Тогда Хинча Кечер подошел к нему ближе и громко сказал:
— Мы в этой беде невиновны. Кто ее накликал, тот пусть и отведет! Мы не хотели никакой перемены. Это не мещанское дело провозглашать князей и сажать их в замке. Вы пиво заварили, вы и должны его пить. Несчастье в том, что хоть не все кашу варили, а все должны ее расхлебывать.
Войт сделал гневное движение.
— Вы все этого хотели! — вскричал он. — Я бы не начал один, если бы не спрашивал вашего совета. Я ни в чем не виноват.
— А кто же? Не я ли? — выступил вперед Павел с Берега. — Разве мы вас не уговаривали?
Войт грозно взглянул на него.
— Если мы и виновны, то все в равной мере. Никто из нас не желал городу зла.
— Да вы о городе вовсе и не заботились, — уже смелее начал Кечер, — вы думали только о себе. Вам хотелось больше почета и власти. Локоток был для вас слишком властолюбив… вам хотелось взять над ним верх… Это вы вогнали нас в это болото, в эту кровь; теперь думайте, как нам оттуда вырваться!
Войт заскрежетал зубами.
— Не все еще кончено, — вымолвил он тоном угрозы. — Князь Опольский еще здесь и у меня еще есть власть. Держить язык за зубами, чтобы не было вам беды!
Кечер плюнул и повернулся к нему спиною.
— Не забывайте, — прибавил Павел с Берега, — что мы здесь не у себя дома, не в Силезии и не в немецких землях, мы среда поляков, и нас здесь только горсточка. Они и раньше считали нас своими врагами, а что будет теперь?
— Польская шляхта сама жаловалась на Локотка, — сказал Альберт.
— Где? Кто? Какая шляхта? — подхватил Кечер. — Дайте мне хоть одного. Назовите по имени. Кто же из них приехал ко двору Болеслава поклониться Силезцу? Все идут с князем Владиславов Вам казалось, что если вы отдадите город Опольскому, то все испугаются и сдадутся, но с маленьким князем нелегко справиться… это железный человек, его трудно напугать!
Альберт, не отвечая ему, обратился к другим.
— У нас есть еще возможность спасения, — сказал он. — Если замок достанется Опольскому, все изменится. Он ободрится. Силезцы ленятся и не хотят брать его приступом, мы должны сами вооружиться и силою или изменою овладеть замком. Когда ми отнимем у него замок, жену и сына, то он должен будет пойти на переговоры и отправиться в свой удел, в Куявы. Тогда и шляхта увидит, на чьей стороне сила, и пойдет с нами.
— Так же, как пошла теперь, — иронически рассмеялся Кечер. — Хорош совет! Пробуйте, пробуйте! Замка мы все равно не возьмем, потому что у нас нет людей, да и наши люди не привыкли обращаться с оружием. А если маленький князь узнает, что мы хотели еще и замок у него отнять, то он нас вырежет всех до одного. Теперь, если он завладеет городом, может быть, кто-нибудь и спасется, потом никто! Хорош ваш совет!
— Совет — не мой! — крикнул войт, оборачиваясь к нему. — Не мой. Его дал мне епископ Муската… Тот нам истинно предан.
— И так же умен, как и мы! — шепнул Павел с Берега. — И судьба его будет та же, что и наша.
Иероним из Ракоцина выступил вперед.
— Все эти разговоры ни к чему, — громко сказал он, — надо спасаться и слушать, что приказывает наш глава, — войт. Если мы разделимся, погибнем все!
— Так или иначе мы уже погибли! — прервал его Павел с Берега. — Пусть каждый спасается сам, как умеет, города мы все равно не спасем!
Войт сделал презрительную гримасу.
— Вас спасет прекрасная племянница, за которой ухаживают поляки!
Павел покраснел до корней волос.
— А хоть бы и она! У нее больше разума, чем у вас и у нас всех.
Все стояли в смущении; наконец молчаливый до тех
