Эту картину подпоручик долго укутывал сорванной с окна занавеской.
Был он невысок, изящен. Но его фигуру портил слишком широкий френч, собиравшийся под ремнем неряшливыми складками. Копий с каталогов у него не было. «Наверное, после проверят», — решила Лера, заметив, что подпоручик записывает в карманной книжечке отобранные экспонаты.
Вначале она безучастно стояла в стороне, а на вопросы отвечала через один — гордо и невразумительно. Потом попробовала вмешаться. Отговаривала брать одно, советовала взять другое, но в итоге добилась лишь того, что подпоручик начал посматривать на нее с подозрением.
Наконец ящики и мешки вынесли, уложили на подводу. Прощаясь, подпоручик щелкнул каблуками, вдавил подбородок в ямку между ключицами.
— А как же я? — чуть не плача, спросила Лера. — Я не могу бросить все это на произвол судьбы!
— Во избежание паники, — объяснил подпоручик, — подлежащие эвакуации ценности заранее свозят на станцию. Но отправят их лишь в случае реальной опасности. Послезавтра справьтесь о них в управе. Там же получите сопроводительные бумаги.
Он вышел.
В тишине июньского вечера подвода прогрохотала вверх по Соликамской, свернула на Покровку.
Член городской управы доктор Федоров явился в музей через день после того, как вывезли экспонаты художественной коллекции.
Лера столкнулась с ним на крыльце.
— Добрый день, Алексей Васильевич! А я как раз в управу собираюсь.
— Да чего туда ходить, — посетовал Федоров. — О положении на фронте мы знаем не больше, чем какой-нибудь взводный.
— Когда думаете ехать? — спросила Лера. Вопрос был самый обычный, вроде приветствия — теперь об этом все говорили.
Федоров опечалился:
— Один бог ведает! Все от дочери зависит. Вы ведь знаете Лизу. Как она решит, так и будет. Матери-то нет… Да у нее тут еще роман с капитаном из городской комендатуры. В общем, полнейшая неизвестность.
— Да-а, — посочувствовала Лера.
В Мариинской гимназии все знали, что Лиза Федорова вьет из отца веревки.
— А я так и остался бы! Честно вам скажу, страшно с места сниматься. Вдруг, думаю, и не тронут меня красные. Велика ли шишка член управы! Я же всегда был противником диктатуры и дал верное тому доказательство…
В январе, когда Колчак приезжал в Пермь, городская дума поднесла адмиралу приветственный адрес. Но при составлении его разгорелись дебаты. Кадеты предлагали титуловать Колчака «верховным правителем», а эсеры, к которым относил себя и Федоров, — всего лишь «верховным главнокомандующим»…
— Ну-с, голубушка, — Федоров шагнул к двери, — я ведь к вам от управы в помощь и в надзор послан. Сейчас плотник подойдет… Давайте укладываться.
— То есть как укладываться? — Лера ошарашенно поглядела на него.
— Ничего не поделаешь! За Урал, за Урал… Вы предписание получили?
— Но самые ценные экспонаты уже вывезены.
— Кто вывез?
— Какой-то подпоручик. Смуглый такой, худощавый.
Федоров замахал руками:
— Бог с вами, Лера, голубушка! Я только что из управы. Вот и каталоги при мне!
— Пожалуйста, можете убедиться! — Лера распахнула дверь.
Федоров вытер платком потные брыластые щеки.
— Ничего не понимаю! Это какое-то недоразумение… Я же только что из управы!
Лера, улыбаясь, смотрела на него. Она тоже ничего не понимала, но ей было весело. После того, как она вчера встретила Костю Трофимова, ей все время было весело.
Однако она ничего, ничегошеньки не понимала.
3
Июнь выдался холодный, ветер порывами налетал с Камы, и бело-зеленый флаг сибирского правительства картинно полоскался над крыльцом Слудской районной комендатуры.
Возле крыльца сидел на корточках унтер-офицер и лупил куском кирпича по водосточной трубе, пытаясь выправить, ее смятое жерло. Его левую руку перетягивала повыше локтя нарукавная повязка — тоже бело-зеленая.
«Дежурный», — решил Рысин.
Он подошел поближе и громко спросил, где можно найти коменданта, поручика Тышкевича.
Унтер перестал бить по трубе и раздумчиво, с ног до головы оглядел посетителя. Перед ним стоял явный запасник. Слишком большая фуражка нависала над впалыми, изжелта-бледными щеками. Нелепо болталась на журавлиной фигуре кургузая необмятая шинель.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Слева по коридору последняя дверь, — хотя на плечах посетителя офицерские погоны, унтер не только не козырнул, но даже не счел нужным встать.
Впрочем, Рысин не придал этому ровно никакого значения. Через минуту он предупредительно постучал по двери с табличкой «Военный комендант», вошел в комнату и представился:
— Прапорщик Рысин… Направлен к вам в качестве помощника по уголовным делам.
— Знаю, знаю, — Тышкевич откинулся на спинку стула. — Сколько вам лет?
— Двадцать девять, — сказал Рысин.
— Давно служите?
— Третий день. Мобилизован городской комендатурой.
— А звание откуда?
— В шестнадцатом году прошел курсы. Но при повторном освидетельствовании в армию взят не был… Плоскостопие у меня.
— Вообще-то чем занимались? — Тышкевич понял, что с прапорщиком можно не церемониться.
— Частный сыщик я, — сказал Рысин. — На юридическом учился в Казани, но не кончил…
— В полиции, что ли, служили?
— От полиции разрешение имел, занимался частной практикой. Торговые секретные дела, а также супружеские…
— Та-ак, — вздохнул: «Ну и послал бог помощничка». Сказал с недоброй полуулыбкой:
— Вы бы хоть шинель подогнали по фигуре, супружеский сыщик… Вот читайте и разбирайтесь!
Он подвинул Рысину заявление, доставленное нынче в комендатуру.
…В центре стола сукно было истертое, серое, по краям — густо-зеленое.
Белый лист бумаги лежал на столе.
— Итак, если я вас правильно понял, профессор, — Рысин положил карандаш рядом с листом, строго параллельно боковому обрезу, — вы обнаружили исчезновение коллекции сегодня. Но не можете сказать, когда именно она пропала, поскольку вчера в университете не появлялись…
— Вы меня правильно поняли, — подтвердил Желоховцев, все больше раздражаясь. — Я уже говорил вам об этом два раза!
Было странно, что он еще может ходить, говорить, возмущаться…
— Вы сообщили поручику Тышкевичу о составе коллекции? — спросил Рысин.
— Нет.
— Тогда попрошу…
— Сасанидское блюдо шахиншаха Пероза, — начал перечислять Желоховцев, — блюдо с Сэнмурв-Паскуджем…
— С кем, с кем?
— Эго мифическое чудовище древних персов. Олицетворение трех стихий — земли, неба и воды. Впрочем, долго объяснять… Еще три серебряных блюда. Самое позднее датируется первой половиной восьмого века.
— До рождества Христова?
— Увы, — Желоховцев еле сдержался. — После… Византийская чаша со львами и несколько десятков восточных монет. Повторяю, все вещи серебряные!
— Откуда они у вас? — поинтересовался Рысин.
— Монеты частью найдены при раскопках, частью приобретены по деревням и у коллекционеров. Блюда и чаша куплены моей экспедицией по стоимости серебра у находчиков в деревнях Казанка, Аликино и в селе Большие Евтята. Крестьяне не знали их подлинной стоимости. В отдельных случаях они даже не могли распознать серебро. Блюдо с Сэнмурв-Паскуджем, например, использовалось в качестве покрышки для горшков.
— На чьи средства делались приобретения?
— В основном, на университетские. Но с добавлением моих личных… Нельзя ли ближе к делу?
— Какова приблизительная стоимость коллекции? — Рысин будто не слышал последнего замечания.
— Перед войной она стоила бы тысяч десять-двенадцать. Но теперь, насколько мне известно, цены на такие вещи в Европе значительно возросли. Даже здесь, на месте, майор Финчкок из британской миссии предлагал мне шестьсот фунтов за одно лишь блюдо шахиншаха Пероза… Видите ли, находки сасанидской посуды в Приуралье — факт исключительный.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Простите, майор Финчкок предлагал эти деньги вам лично или университету?
— Университету в моем лице, — сказал Желоховцев.
