— Да, еще бы! Вы столкнулись с проблемами, когда решили с помощью «Матернокса» передавать гены псориаза, потому что прибегли к неправильной методологии. Вы сделали одну серьезнейшую ошибку, которую могут заметить, скорее всего, лишь три человека в мире. Я один из них.
Кроу внимательно посмотрел на него:
— Вот как? Может, вы просветите нас?
— Скорее я готов увидеть вас в аду.
— Может, вам это удастся, друг мой. Но боюсь, вам не будет позволена роскошь такого выбора. — Он дал сигнал Зелигману, который, нагнувшись, занялся клапаном.
Почти сразу же Дик Баннерман почувствовал, как паралич снова овладевает всеми мышцами. Он попытался заговорить, но смог лишь втягивать воздух.
— Одно из главных преимуществ клиник «Бендикс Шер» в том, что они обеспечивают полное уединение, — сказал Кроу. — Мы можем гарантировать, что наших гостей никто и никогда не побеспокоит — разве что в случае необходимости. — Он улыбнулся. — Вы понимаете?
Генетик буркнул что-то неразборчивое.
— Нет? — Кроу был воплощенная забота. — Разрешите мне внести небольшое уточнение: или вы будете незамедлительно помогать нам, или же мы оставим вас живым и в сознании, но в совершенно неподвижном состоянии, в котором будете находиться столько, сколько вам понравится, — десять, двадцать, тридцать, может, даже сорок лет. Я не знаю, как долго вы сможете протянуть в нем, лишенный возможности читать и писать, — вам останется просто лежать и смотреть на эти стены. Я представляю, что вы сочтете себя похороненным заживо, хотя клаустрофобия вам не угрожает. Пока еще вы можете дать мне знать, прав я или нет, потому что мы собираемся снова ввести вам интубационную трубку и дать возможность день или два как следует подумать.
Дик Баннерман попытался запротестовать, но доктор Зелигман нагнулся над ним и приступил к делу. Через несколько секунд у него возникло ощущение, что все тело залито бетоном. Он видел, как пальцы доктора оттянули ему челюсть и рядом с ней появилось коленце белой изогнутой эндотрахеальной трубки, словно крюк ловца устриц.
Через несколько секунд он мог только смотреть на Ван Гога и слушать ровное позвякивание вентилятора. Комната была пуста.
111
Вашингтон. Среда, 7 декабря 1994 года
У Коннора было ощущение, что сейчас у него разорвется сердце.
— Монти! — закричал он. — О господи, Монти!
Он ухватился за край упавшего стола, рывком поднял его, подставил под ноги Монти, вскарабкался на него, ухватился за шнур над ее головой и со всей силой рванул его.
Шнур порвался куда легче, чем Коннор ожидал, и он, чуть не потеряв равновесие, принял на себя вес ее мертвого тела. Он обнял Монти, прижал к груди и попытался уберечь, когда они оба свалились на пол.
Тело ее было мягким, оно еще не успело окостенеть. Он коснулся ее щеки. От нее еще шло тепло.
Крикнув матери, чтобы она вызвала скорую помощь, он принялся отчаянно вспоминать приемы первой помощи, которым его учили в школе. Дыхательные пути. Первым делом дыхательные пути. Шнур врезался в кожу на шее, но распутать его оказалось легко. Лицо Монти было покрыто синевой, а невидящие глаза словно затянуты пленкой. Он поднес ладонь к носу, а потом ко рту. Она не дышала.
Правильное положение. Теперь он вспомнил и его. Далее дыхание рот-в-рот. О господи, успеет ли он совершить шесть необходимых действий. Откинуть назад ее голову, освободить дыхательные пути, прижаться к ее рту, наглухо закупорить его губами, плотно защемить ноздри и три раза с силой вдуть ей воздух в легкие. Сделав это, он тут же оторвался от нее, нащупал местечко на груди сразу же под диафрагмой и обеими руками с силой нажал на него три раза. Дорогая, вернись, не умирай, прошу тебя, не умирай.
Когда Коннор в четвертый раз собирался приникнуть к ее губам, чтобы повторить процедуру, он заметил, что дрогнуло ее левое веко, и от радости у него чуть сердце не выскочило из груди.
— Монти? Монти, дорогая?
Она медленно, еле заметно моргнула. Чуть заметно шевельнулись ресницы; задрожав, они опустились и поднялись снова.
Теплый воздух. Он идет у нее изо рта. Она опустила ресницы. Она дышит. Она жива!
Продолжать массаж грудной клетки. В комнату вбежала его мать. Посмотрев на нее, он крикнул:
— Где скорая помощь? Ты ее вызвала? Где же они?
Мать встала на колени рядом с ним, вглядываясь в лицо Монти.
— Она была повешена, — сказал он. — На электрошнуре, она не дышала. Ради бога, подгони скорую помощь. Пожалуйста.
Табита Донахью внимательно посмотрела на девушку:
— С ней все будет в порядке. Продолжай. Продолжай делать то же самое. Не останавливайся.
Коннор то непрерывно сжимал ей грудную клетку, то повторял процедуру «рот-в-рот», пока дыхание Монти заметно усилилось. На лицо начали возвращаться нормальные краски. Затем заботу о ней взяла на себя мать Коннора. Она опустилась на пол на колени, вытянула руки ладонями книзу, остановив их в нескольких дюймах над грудью Монти; руки Табиты стали совершать медленные округлые движения над шеей и лицом Монти.
— С тобой все будет в порядке, Монти, — тихо сказала она, продолжая ровные округлые движения рук. — Теперь ты с нами, просто расслабься, теперь ты в безопасности.
Монти открыла глаза и уставилась на них. Первоначальное бессмысленное выражение сменилось смущением. Ее сжатые пальцы распрямились, как у новорожденного ребенка.
Коннор взял ее правую руку, поцеловал ладонь и тихонько сжал ее и тут же почувствовал еле заметное ответное пожатие. Она отвечает, понял он. Она тоже пытается сжать его руку! От радости он закрыл глаза.
— Где мой отец?
Коннор, дернувшись, посмотрел на нее. Последние два часа, пока Монти спала, он не вставая сидел рядом с ней, снова и снова перебирая в памяти последние дни, строя планы. Наклонившись, он поцеловал ее.
— Как ты себя чувствуешь?
Она с трудом подняла руку и коснулась ярко-красной ссадины на шее.
— Не знаю, — сказала она. — Я… я… — Она снова закрыла глаза. — Что произошло, Коннор? Пожалуйста, расскажи мне, что случилось.
— Постарайся заснуть. Теперь тебе больше не о чем беспокоиться. Просто отдыхай. — Он с тревогой смотрел на нее. После того как Монти очнулась, ее следовало бы прямиком отправить в больницу, но это было слишком рискованно — она нуждалась в защите.
— Где доктор Кроу? — прошептала она.
— Все в порядке. Его здесь нет. Он не вернется. Моя мама позаботилась об этом. Он больше не причинит тебе вреда.
Она покачала головой:
— Снаружи… Он был там. Я была как в бреду, и это было ужасно. Он смотрел из-за окна. Он хотел, чтобы я встала на стол и попробовала… он хотел…
Коннор сжал ей руку и кивнул на тяжелые цветастые драпировки:
— Они плотно задернуты, к тебе сюда никто не заглянет. Мы будем с тобой всю ночь, так что тебе не о чем беспокоиться.
— Моя сумочка. В ней диктофон. Прокрути запись.
— Постарайся уснуть, дорогая.
— Прошу тебя, прослушай запись.
Коннор нашел ее сумку и увидел в ней маленький диктофон «Сони». Он вынул его, нажал «Play» и, едва услышав первые слова, подрегулировал громкость.
«…Мы хотели бы получить от вас объяснение, доктор Баннерман, что вы делали с „Матерноксом“, принадлежащим компании».
«Вы предпочитаете, чтобы объяснение прозвучало в суде или перед Комитетом по безопасности медицины?»
— Прокрути назад, — сказала Монти. — Прослушай с самого начала.
Открылась дверь, и вошла Табита Донахью, держа дымящуюся чашку. Она осторожно переступила через полоску соли, которая пересекала порог и опоясывала спальню.
— Я принесла вам то, что поможет обрести силы. Сможете выпить, Монти?
— Я… я сомневаюсь.
Табита села на постель.
— Пусть остынет, и потом попробуйте, хорошо?
Коннор отмотал ленту к самому началу, и их троица в молчании выслушала запись. Когда она закончилась, порозовевшая было Монти снова побелела.
— Я прошу вас, — сказала она. — Мы должны найти моего отца. Не можем ли мы связаться с британским послом? Или доктор Кроу пойдет на… — Внезапно она содрогнулась, не в силах от страха произнести то, что пришло ей в голову.
— При вас есть что-нибудь из вещей вашего отца? — спросила Табита. — Что-то личное… вещь, которую он недавно надевал или к которой прикасался?
— Нет… у меня ничего нет, во всяком случае не здесь. — И вдруг она спохватилась. — Я… а как насчет… есть диктофон! Это его, он всегда был при нем.
Коннор протянул его матери. Она положила его на ладонь, а другой рукой стала легко водить над нею. Дверь чуть приоткрылась, и один из котов вошел в комнату в сопровождении другого, они присоединились к троице людей.
Закрыв глаза, Табита начала собираться с силами.
