ни о каких тайнах.
– Расскажите, Головня, как появился у вас в доме военный человек в тысяча девятьсот тридцать седьмом году? И кто был этот человек?
Анисья испуганно поглядела на подполковника, но тут же еще ниже опустила голову:
– Он появился… в сентябре, нет, в августе. Помню хорошо, что он приехал ночью.
– Как его встретили? И кто его первым встретил?
– Мать. Она вышла на стук в дверь. Отец был тогда в тайге. Я спросила у матери, кто это? Она ответила, что это ее знакомый, что он из Красной армии… И еще она сказала, чтобы я не болтала языком. И если я не буду молчать, то мне он сам отрежет язык.
– Где он провел ночь?
– С матерью в горнице.
– Вы хорошо помните, что мать один раз сказала вам, что военный из Красной армии, а потом – из НКВД?
Недоумевающий взгляд Анисьи метнулся на подполковника. Она, конечно, хорошо помнит, как сказала тогда мать. И в первых протоколах ее допроса это записано.
– Я это хорошо помню.
– Так. Продолжайте.
– Когда я проснулась утром после той ночи, военного не было. Я спросила у матери, где он? Она меня шлепнула и сказала, чтобы я прикусила язык.
– Когда он появился во второй раз?
– Тоже ночью.
– Он был один?
– Нет, их было двое.
– Что вы подслушали в ту ночь?
– Он говорил… Я смотрела на него в щель и вся тряслась, что-то мне было страшно, не знаю. Он тогда сказал: теперь пусть моют золото не драгой, а голыми руками. И что если еще вторую драгу разворотить, тогда прииск накроется, или как-то по-другому сказал. И еще что большая шахта на Разлюлюевке накроется завтра. Я это хорошо помню. А потом говорили – кого НКВД арестовало на прииске…
II
«Так вот где собака зарыта. Узелок-то когда завязан. А может, еще раньше».
Слушая Анисью, перехватывая каждый ее вздох, заминку, Демид все еще не мог поверить, что такой чужой, глуховатый голос, отвечающий на сдержанные, спокойные вопросы подполковника Корнеева, принадлежит именно Анисье Головне, а не какой-то незнакомой женщине, которую Демид никогда не знал. Но перед ним сидела Анисья. Вот тут, рядом, в двух шагах от него. Он, конечно, помнит, когда Анисья прибежала к нему, как она тогда плакала от страха и от укуса змеи. Но он понятия не имел о тайных связях с Ухоздвиговым покойной Головешихи.
«Если бы я знал правду, то не ушел бы из тайги. Нет! Другой был бы коленкор».
– Я вот хочу спросить, почему Анисья не сказала мне правду тогда? Если она и сейчас все помнит, как происходило дело?
Анисья, закусив трясущиеся губы, сдерживая подступившие слезы, напряженно разглядывала собственные руки.
– Отвечайте, Головня.
– Я… Я ничего не могу сказать… Я не знаю, почему я тогда не рассказала все.
– Что вы спросили потом у матери, когда тот военный уехал от вас? И что она вам ответила?
– Мать? – В глазах Анисьи стояли слезы. – Когда я спросила, кто такой военный, который уехал, и почему она называла его Гаврей, она мне сказала, что мой отец – мученик, что ему приходится скрываться, что все прииски в нашей тайге – его и ее собственные и что они их скоро вернут. А я буду их единственной наследницей… И что Головня не отец мне.
– И вы сумели сохранить тайну матери?
– Да, – пролепетала Анисья, облизнув губы.
– Теперь расскажите, когда в вашем доме появился артельщик-промысловик, в котором вы сразу опознали того же военного. И как он назвался?
– Это случилось в начале войны, в июле. Они вчетвером приехали в Белую Елань. Ехали в тайгу будто бы добывать смолу-живицу для военного завода. Трое остановились у Санюхи Вавилова, а бригадир артельщиков у нас. Он был в военной форме, с кубиками. Капитан какой-то военной части. Не помню. Михаил Павлович Невзоров – так его звали. А мать велела мне звать его дядей Мишей. Я его узнала… Приехали они днем. Я и мать были дома. Когда он вошел в избу, мне показалось, что я его где-то видела.
– Что он говорил о войне?
– Он жил всего три дня. По вечерам у нас собирались мужики: Филимон Прокопьевич, завхоз колхоза, Санюха Вавилов, Михей Замошкин, Вьюжников. Он говорил им, что к осени в Сибири установится новая власть, что каждый будет хозяином, как было раньше. И что в Белой Елани жизнь сразу пойдет в гору.
– Вы тогда вступили в комсомол?
– Да. В школе вступила. Тогда я только что получила аттестат.
– Зачем вступили в комсомол? Расскажите.
Анисья еще ниже уронила голову.
– Зачем вы вступили в комсомол, если ждали переворота власти?
– Я не ждала.
– Но ведь мать внушала вам, что вы дочь золотопромышленника, что отец ваш – хозяин приисков, и вы верили этому?
Демид пытался прикурить папиросу, но никак не мог зажечь спичку.
– Когда вы узнали от матери, что этот человек – ваш отец – Гавриил Ухоздвигов?
– Когда он ушел в тайгу, мать мне все рассказала.
– Что вы знали о пожаре тайги?
– Из разговора матери… я поняла, что тайгу подожгли артельщики, которые приехали с ним.
– Когда он уехал в город, Ухоздвигов?
– Осенью. Я тогда ехала с ним в Красноярск в институт.
– Когда он вернулся?
– Опять в июле, на другой год.
– Где вы с ним встретились?
– На пароходе. Я ехала из города. Он встретил меня на палубе, сразу, как пароход отошел от пристани города. Я ехала в четвертом классе, и народу было очень много. Была страшная давка. Он перенес мои вещи в каюту.
– В какую каюту? И на каком пароходе вы ехали?
– На «Академике Павлове». Он взял разрешение у капитана занять служебную каюту. Там ехала еще какая-то старушка, я ее не помню. И еще какой-то человек, – пролепетала Анисья.
– Ни старушки, ни постороннего человека не было с вами в каюте, – поправил подполковник.
– Были! Были! Не одна же я была с ним!
– Так вы отвечали на всех прошлых допросах. Но следствие располагает другими данными. Зачитайте, майор, показания капитана парохода Васютина. Вы знаете такого капитана? Вспомните.
– Был капитан. Но я… я не знаю его фамилии.
Майор Семичастный зачитал показания капитана парохода Васютина: «Личность на фотографии я опознал. Помню я его. Дело было в августе 1942 года. Мы уходили в рейс в Минусинск. Человек этот принес ко мне в каюту пару бутылок коньяка. В то время коньяк был редкостью. Он назвался каким-то инструктором крайзаготпушнины, точно не могу сказать. За беседою
