нам всю малину не обломал высочайшим указом отправления на очередную войну. Наша власть воевать любит и вечно кому-то чем-то обязана в политическом смысле: то Австрии, то Пруссии, то Франции, то той же Британии, то ещё кому, а расплачиваются за всю их мудрую политику нашей да солдатской кровью. Сиди мы дома да охраняй собственные границы, уж куда как в сотни раз больше толку было бы, так нет…
Польша бунтует, а давай казаков туда отправим, нехай усмирят! Турки в Крым и на Бессарабию пошли, чего тут думать, гони туда донцов, пусть янычар нагайками разгоняют! Хан хивинский на Волге людей русских в рабство берёт — ату его астраханскими казаками! На Кавказской линии чечены наглеть стали, а чего там терцы их не ловят, попривыкли к мирной жизни?! А вот усилить терцев кубанскими вспомогательными полками, и хана гробовая всем аулам!
После чего — хвала России-матушке от всех спасённых народов, а нам, казакам, год за годом, поколение за поколением — мир-война-мир-война-мир-война… Да не забывай гордиться, что ты казак, тебе первому честь дадена за веру, царя и Отечество голову сложить! Благо об этом всегда есть кому позаботиться…
— Стоять, руки вверх! — громко донеслось из-за арки, и длинный ствол древней стрелецкой пищали времён Иоанна Грозного высунулся в нашу сторону. Ох ты господи, я и думать забыл, что у нас по пути непременный контрольно-пропускной пункт, а там бес-охранник типовой внешности с уставным мышлением, и покуда не пальнёт — нипочём не пропустит. — Стой, кому говорю! Кто идёт? Куда? С какой целью?
— Опять новенький, — виновато обернулись Моня и Шлёма. — Ща, погодь тут, хорунжий, мы договоримся.
— Я иду, Илья Иловайский, к Хозяйке, по делу, — отодвинув их за спину, нарочито громко проорал я. — Ещё вопросы, служивый?
— Точно Иловайский?! — зачем-то переспросил бес.
Я честно кивнул. Упыри тоже замахали руками в знак согласия.
Бесюган, чеканя строевой шаг и вытягивая тонкие ножки с копытцами, торжественно вышел нам навстречу, снял пищаль с плеча и благоговейно положил её у моих ног:
— На! Ломай чё надо, бей меня меж рогов и иди своей дорогой.
— Э-э… ты серьёзно? — не поверил я.
— Серьёзнее некуда, — уверенно подтвердил он. — Старшие товарищи по смене так и предупреждали: ежели Иловайского встретишь, лучше сам сдайся, меньше плюшек огребёшь. Так чё, штаны перед поркой снимать или так, покуда подзатыльником ограничишься?
— Минуточку, — смутился я, потому как ничего подобного мне тут ещё ни разу не изображали. — Я-то, понятное дело, Иловайский, но разве не твоя прямая воинская обязанность в меня стрелять? Нельзя класть на службу такой прибор с пробором. А ну бери свою артиллерию!
— Я чё, на голову скорбный? — упёрся бес, демонстративно ложась на землю и складывая лапки на груди. — Хошь прибить, так бей, чего ради мне тут героическую гибель изображать? Я с посмертных орденов за отвагу не торчу.
— Бери ружьё!
— Сам бери, только стреляй сразу в сердце, чтоб мне не мучиться. А вы, упыри, маме моей скажите, что мальчик её единственный сгинул смертью храбрых в бою со злодеем Иловайским. Она поплачет, посморкается, но поймёт, куды ж ей деться…
— Вставай, гадёныш! — взорвался я, красный как уже не знаю кто (с макакой сравнивать не хочется). — Или ты в меня сейчас выстрелишь, или я тебя… я с тобой… я тебе…
— Слышь, хорунжий, — просительно подкатился Моня, — ты уж шибко не зверствуй, ну там грохни паренька по-быстрому, и пошли. Своих дел полно…
— А маме его мы доложимся, — поддержал Шлёма. — Вона хоть кисточку с хвоста отгрызём да принесём как свидетельство, в носовом платочке. Вместе с ней и поплачем…
У меня от обиды уже просто слов не было, никакого зла на их доброту не хватает! Я молча поднял охранника, поставил в вертикальное положение, поднял его пищаль, взвёл курок, вручил ему силой и отошёл на десять шагов:
— А теперь стреляй.
— Не буду… — тут же надулся он.
— Стреляй, нехристь немытая!
— Зато живая, — показав язык, отмазался бес. — И вообще, уберите от меня этого психического! Я его боюсь, укусит ещё…
Вот не поверите, быть может, в первый раз моего пребывания в Оборотном городе мне захотелось заплакать от обиды. Так в детстве бывает, когда большие мальчишки дразнят тебя, день за днём обзывая каким-нибудь совершенно нелепым, глупым словом, а тебе деваться некуда. И маме не пожалуешься — отмахнётся, и сам с ними не подерёшься — они большие, и терпеть это день за днём уже нет никакой возможности, так единственным правильным решением остаётся только утопиться…
— Становись ближе, хорунжий, мы его держим! — Моня и Шлёма старательно удерживали вырывающегося охранника, не давая ему бросить ружьё и бежать.
Я качнулся, делая шаг вперёд, и… видимо, это и спасло мою шкуру, потому что пуля чирикнула прямо над ухом, едва не зацепив набекрененную папаху. Боже, а что за глупость я сейчас сотворил? Кажется, самолично разрешил себя убить одному бесу и двум упырям, а зачем? Да так, развели меня, как еврейскую водку кипячёной водой в субботу на Шаббат, да и всё тут…
— Промаза-ал, — с сожалением протянул рогатый недомерок, разочарованно выпуская пищаль из рук. — Зашибись, парни, с такого расстояния детского промазать… Я с себя фигею! Слышь, Иловайский, а давай ещё раз?
Я молча махнул рукой своим кровососам, проходя сквозь арку. Воодушевлённый бес припустил за мной вприпрыжку, продолжая наивно уговаривать на ходу:
— Ты чё, уходишь? Обиделся, что ли? Да я не со зла промазал, меня упыри под руку толкнули… Ну давай ещё разок, а? Вот ей-ей, не промахнусь!
Арка вершила чудеса, рядом со мной уже притоптывал сапожками стройный маленький есаул в парадной форме Атаманской сотни конвоя его императорского величества. Бесы любят яркие личины.
— А хочешь, так сперва ты в меня шмальни? Я тоже как на расстреле постою, мне чё, жалко, что ли… Иловайский, ты, главное дело, так не уходи. Ты права такого не имеешь. Мы ить всей охраной тактику и стратегию на тебя разрабатывали, а ты… Чё ты как этот?!
Ну вот, теперь всё встало на свои места. Я обернулся, не сбавляя шага, пожал охраннику руку, похлопал по плечу и двинул дальше. Моня и Шлёма поступили так же, и, пока убитый нашей вежливостью бес обтекал с жалобным видом, мы уже вышли к крепостной стене с воротами.
— Я этого так не оставлю! — напоследок донеслось за нашими спинами. — Мы с парнями на пиво поспорили! Хана тебе, Иловайский! Лучше сей же час вернись и сам сдайся-а-а…
Ага, как же, своих проблем полно, так чтоб я
