Если они и образовывали конфигурации, то являлись частью большей индивидуальности, в которой могут содержаться подобные конфигурации, большей индивидуальности, которой являлась вселенная их среды – была ли эта вселенная размером с атом атома или больше, чем все вселенные вселенных вместе взятые. Если так, то существовала связь между вселенной, в которой они находились, и конфигурациями, которые в ней существовали.
То, что я узнал в своей собственной вселенной, могло оказаться ключевым моментом и здесь. Насколько бы это место ни было непостижимым, единство любой ее части с целым, тождественность каждой ее части с целым могло здесь быть таким же определенным, как и там, откуда я появился. Если так, то я должен был являться частью этой вселенной, и она также должна была являться частью меня – просто потому, что сейчас я находился в ней. Поэтому ее конфигурации также должны были являться частью меня, быть столь же понятными, как моя собственная физическая речь в действии, когда я был в своем старом теле, поскольку, как я выяснил, часть целого не может быть странной или чуждой для целого.
«Теперь ты понимаешь, – продолжала Эллен-которая-была-мной. – А раз понимаешь, все, что тебе нужно сделать, – это потянуться и коснуться».
Она снова была права. Здесь не было кардинала, сидящего на птичьей кормушке; золотистый свет затерялся и остался позади в другой бесконечности. Но все равно она была права – ничто не могло помешать мне потянуться и попытаться коснуться, соединиться с тем, частью чего я стал.
Я потянулся. Я попытался ощутить свое тождество с этим окружающим меня местом так же, как я делал это в своей родной вселенной. Тождество приходило медленно, но в конце концов оказалось, что мне требовалось сделать еще всего на один шаг больше, чем тогда, когда я добивался тождественности с Обсидианом и его товарищами.
Я коснулся чего-то. Это было нечто или какие-то вещи, способные отзываться. После этого общение с ними стало всего лишь делом выработки необходимых конфигураций, и в этом они пошли мне навстречу. Очевидно – я говорю очевидно, поскольку ситуацию не так легко, если вообще возможно, перевести в слова, – разница между живой и неживой материей в этой вселенной не была такой значительной, как в нашей. Вместо этого граница проходила между теми или тем, что обладало конечными жизнями, и теми или тем, жизнь которых была бесконечна, и огоньки, которые я видел, каждый были одной жизнью, светящейся с самого начала, по-видимому, краткого момента ее зарождения до момента затухания в момент смерти.
Но то, что казалось кратким, не обязательно было таковым. Глядя с другой точки зрения, то, что казалось мне мимолетной жизнью, в нашей вселенной могло существовать на протяжении эквивалента миллиардов лет. Кроме того, жить здесь – значило общаться, так что в конце концов я и сам жил, чтобы общаться, и общался, живя. Это для меня было долгим моментом, поскольку мне с большим трудом удалось заставить их понять, что я хочу, чтобы они знали о нас и о нашей ситуации.
Но пришло время, когда я справился с этим, и после этого времени больше не требовалось. Я остался с законченной миссией, но изолированный.
Единственное, по чему я мог понять, что мое послание дошло до них, так это по изменению конфигураций. Поскольку, само собой, они никак не могли разговаривать со мной непосредственно – не в большей степени, чем я мог разговаривать с ними. На самом деле я только и мог, что посылать грубые сигналы в их направлении, как человек на вершине холма, махающий флажками, чтобы его увидели в долине у подножия, для того чтобы привлечь внимание живущих там людей к приближающейся опасности. Между нами не хватало не только механизма общения – слишком уж разными были не только наши мыслительные процессы, но и само наше существование.
Так что я преуспел в своем начинании, но оказался в затруднительном положении. У меня не было представления о том, что мне делать дальше, поскольку у меня не было представления о том, что я собой представляю здесь в этой, столь отличной от нашей, вселенной. Было вполне возможно, что здесь меня ждет невероятно долгая жизнь, медленный, почти незаметный упадок и исчезновение, как у какого-то радиоактивного элемента с периодом полураспада в миллионы лет. Могло оказаться и так, что я лишь в нескольких секундах от конца, но что совершенно иное восприятие времени превратит этот ничтожный срок практически в вечность. Могло быть и так, что здесь я практически бессмертен и буду существовать вечно, наблюдая и будучи отделен от вселенной, наполненной жизнью, для которой «чужой» было ничего не значащим неуместным словом.
Забавно, но ни одна из этих перспектив не беспокоила меня. Я сделал то, что собирался сделать, и, по большому счету, был удовлетворен. Единственное, что меня печалило, так это то, что я не мог сообщить своим, что передал сообщение, что битва выиграна. Мне даже следовало бы сказать – битвы, поскольку уже одним тем, что я пришел сюда, что передал послание обитателям этого места, я наконец вышел за пределы самого себя, наконец увидел себя в полном отражении и пришел к внутреннему пониманию, которое я пытался найти все это время.
Моя охота была не чем иным, как человеческими поисками"! любви. Оказывается, я искал ее, но на самом деле боялся найти. Поэтому я сделал все для того, чтобы создать маски для всех тех, с кем сводила меня жизнь, с тем чтобы не привязаться ни к кому из них, чтобы моя привязанность была к маске, а не к существу, скрывающемуся под ней. В этом случае, если человек предавал меня, это не имело никакого значения, поскольку я никогда по-настоящему их не знал. У человека под маской не было реальной возможности всадить эмоциональные крючья в мою душу, потому что я был привязан только к маске. В далеком прошлом я наделил масками свою мать и сестру. Я нацепил маски на Свонни, Мэри и Полу. Тем же, кого я боялся полюбить, я надевал самые несимпатичные маски. И наоборот – только тех, кто – я абсолютно в этом был уверен – не сможет полюбить меня, я наделял масками, которые мог полюбить.
Система действовала безотказно. Только тогда, когда я забыл применить ее, я провалился. Полоумный кот и идиотка-девчонка – кто же в начале мог подозревать, что кто-нибудь из них сможет тронуть меня и разорвать меня изнутри? Верно, я дал слабину в отношении опасности, представляемой девчонкой, и попытался надеть на нее маску, но к тому времени было слишком поздно. Тем временем полоумный кот уже добрался до меня. Когда его убили, мне впервые за много лет стало больно, и в боли я вернулся к жизни, хотел я того или нет.
Теперь я был благодарен за это возвращение к жизни, поскольку все, что я делал, было не правильным. Это шло против инстинкта и в конце концов могло никуда меня не привести, кроме как в высушенный ад отчаянного одиночества, которое находилось на другом конце спектра от удовольственной изоляции, в которой я сейчас завис. Таким образом – я был жив. В противном случае я был бы мертв. Золотистое свечение первым дало мне ответ, но тогда я все еще боролся против него.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
