— А что мы будем делать? — игнорируя явно обозначенные Петром уставные отношения, спросил Латынин. И получил ответ — не от Петра, а от Иешуа:
— Ничего не будем. — Иешуа соизволил наконец отвлечься от изучения пустого застойного пространства и повернулся к ученикам. Повторил: — Ничего не будем делать… — Вдруг спохватился, пояснил: — То есть Петр, конечно, прав, давайте действовать, как он приказывает, но мне кажется… — опять замолчал. И все молчали. Ждали. Мучительной пауза казалась. — Мы опять все неправильно делаем. Все! Я в этом мире — три года без малого, а уже натворил столько ошибок, сколько за всю свою жизнь в земле Ханаанской не совершил! И всякий раз мне приходится признаваться: не то я творю и не так, не теми методами. Не подходят они, выпестованные в первом веке, для века двадцать второго, а других методов я не знаю, не умею найти. Вот и приходится отказываться от того, что делал, вернее — от того, как делал… От того, что считал пусть временным, сиюминутным, но правильным, необходимым, потому что помнил: большое складывается из малого, и не может быть кирпич — лишним в стене. Лишний кирпич — стена выше… Но вдруг оказывается, что сама стена никому не нужна, или что теперь не строят стен из кирпичей, или вообще стен не строят, что мои ветхозаветные представления о целесообразности не имеют ничего общего с нынешними… А что целесообразно по-нынешнему?.. Вот Латынин шутит: таскать длинное и катить круглое. Логично? Вроде бы — да, так всегда было… И я качу круглое туда, где круглого нет, и тащу длинное туда, где не хватает длинного, а мне говорят: зачем ты это делаешь, кто тебя просит? Мы Здесь, говорят мне, две тыщи лет подряд прекрасно обходились без круглого и длинного, а теперь ты кое-чего притащил-прикатил и внес оторопь в души людей. Смутил их. Они узнали то, что им ке надо. Разве ты забыл, говорят мне, слова Проповедника о том, что, умножая знания, мы умножаем скорбь?.. — Иешуа, казалось, говорил сам с собой, сам себе вопросы задавал, сам себе отвечал на них, а окружающие слушали и не понимали: о чем он? Всегда ясные проповеди Учителя так разительно отличались от того темного, на слух бессмысленного, что нес он сейчас: круглое, длинное… Ну образность, ну метафоричность, к этому все привыкли, но любая метафора, произнесенная Мессией, всегда была отто-ченно острой: вот — цель, вот — стрела метафоры, вот — линия полета. Дурак не поймет! А тут… Впрочем, если это лишь с самим собой разговор… Тогда почему вслух?.. А Иешуа не задавался никакими вопросами, он говорил себе, говорил и плевать хотел на недоумение слушателей. — Помню, хорошо помню я слова Проповедника, но зачем считать меня мужем скорбей? Что ждали люди от Второго пришествия моего? Оно — если по книгам — должно было стать началом Суда, началом процесса, который соберет Божью Церковь воедино, началом и завершением борьбы с врагами Бога, строительством Царства Божьего на обновленной земле. Но я никого не хочу судить, мне неинтересно судить, это — не мое… И я не Хочу ни с кем бороться, потому что не вижу врагов: они везде и-их нет нигде, а бороться с безликой тьмой может только солнце… А как собрать Церковь, из чего, из каких частей? Из тех, на которые она распалась? Они удивительно жизнеспособны — эти части, но они умрут, если их соединить. А зачем Ему мертвое?.. Они все сейчас живы до омерзения, и мне кажется, что их Отцы воспринимают второе пришествие только в буквальном переводе с греческого: парусиа — прибытие господина с официальным визитом. Я не господин, не президент, не король, чтобы передвигаться по новой земле с официальными визитами. Если честно, мой визит сюда — вовсе не официален, и вот этот-то факт, думаю, более всего раздражает тех, кто в крайнем случае может согласиться с торжественным и хорошо подготовленным официальным пришествием… — Вдруг увидел Петра, чему-то обрадовался. — Как там в твоей поговорке, Кифа? Незваный гость хуже татарина?.. Да, я знаю, что в ней имеется в виду, это русская история, я читал, но я не хочу ни для кого быть злым врагом-татарином. И уж тем более не хочу, чтобы обо мне говорили: «нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекая бы нас к Нему». Так, да?.. Хорошо, пусть — так. Но я вижу и зн другое, куда более страшное для общего дела: «Мои мысли — ваши мысли, не ваши пути — пути Мои»… Я хотел не судить, сказал я, но — строить, и начал строить. Кому ж я мешаю? Сказано: «Ищите Господа, когда можно найти Его; призывайте Его, когда Он близко». И я говорю: Он близко. А мне: зачем ты тащишь длинное и катишь круглое, когда все это так славно лежало на своих местах?..
Он снова замолчал.
Петру было страшновато. Мог бы он услышать мысли Иешуа — может, и понятнее что-то стало бы. Но ничего не слышно: стеной отгородился Учитель. Как, впрочем, почти всегда — в последнее время. А Петр все-таки — не Иешуа, пробивать любой блок не может. Но не слышать молчащего куда легче и куда менее горько, чем не понимать говорящего. Непонятно говорящий Иешуа — катахреза. Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Ну, бывало — сложно говорил, слушать его всегда — труд, но труд-то привычный. Сложность сложностью, но никогда она не затемняла смысл — в итоге понятный. В том, что Иешуа произносил сейчас, Петр не слышал стройно логичного смысла. Мутная образность, перескакивание мысли с кочки на кочку… У него мелькнула шальная и скорее всего все-таки вздорная мысль: а не матрица ли начала шалить? Сколько уж лет она меняет мозг перцепиента — так не нарушила ли что в нем? Что, любопытно, по сему поводу сказал бы Умник?..
Вопрос про Умника был по определению риторическим. А вот про смысл…
— Иешуа, что ты имеешь в виду? — аккуратно поинтересовался Петр.
— Ничего, — быстро ответил Иешуа. — Совсем ничего. Так, мысли вслух… Они еще расхристанны, не обращайте внимания… Ты приказал действовать действуйте. Не сидите сложа руки. И не слушайте меня… — засмеялся и сразу превратился в привычного и любимого Учителя. — Хочу уточнить: пока не слушайте.
— Считать, что ты ничего не сказал?
— Почему? Я не сумасшедший, и вы не глухие. Сказал. Повторю суть сказанного: я опять ошибся. В который раз здесь!.. Но мое понимание собственной ошибки не должно влиять на вашу повседневную деятельность. Да, мне горько, больно, но — за себя Неразумного, только за себя. Вы-то все делали верно. Вы все… — Он склонил голову, будто прислушался к чему-то. Спросил: — Мари, ты ничего не чувствуешь?
Девушка послушно опустила веки, постояла с закрытыми глазами.
— Ничего, Учитель, — ответила спокойно.
— Странно, — вроде бы удивился Иешуа. — А ведь все так явственно… опять сказал непонятное, пошел, не простившись, прочь из Храма. У двери обернулся, добавил: — Будет буря. Готовьтесь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
