Россия это особый мир, ни на что не похожий, и русский человек всегда остается русским.
Антисоветчик по призванию
«Моим претензиям к Советам – почти полвека»
Интервью с Валерием Сандлером[300]
Легенды и мифы, прежде чем стать достоянием народных масс, рождаются на волне слухов. Так, ходил слух о скромном преподавателе МГУ, который попросил отпустить его в Италию, чтобы лучше узнать язык этой страны, но был упрятан в психушку. И возникла легенда. Но всё происходило совсем не так. О том, что и как было на самом деле, я решил расспросить проживающего в итальянском городе Бергамо[301] профессора Юрия Владимировича Мальцева. Критик и литературовед, специалист по итальянской литературе и культуре, он и есть герой той самой легенды, возникшей из слухов.
[Валерий Сандлер: ]
– Начнем, как в старинном цыганском романсе: чей вы родом, откуда вы?
– Родился в 1932 году в Ростове-на-Дону, в семье служащих. Закончил школу, уехал в Ленинград, поступил на филфак университета, где открылось итальянское отделение. Был я законченным меломаном, обожал итальянскую оперу, всю ее знал наизусть, да и сейчас знаю. Обожание переросло в любовь к Италии. Услыхал, что в ЛГУ можно будет изучать язык этой страны, и аж загорелся: вот это для меня! Попал в самый первый набор.
– Живя в часе езды от Милана, вы теперь можете бывать в «Ла Скала», когда пожелаете…
– Там идет одна оперная постановка в сезон, максимум две. Поэтому «бывать» не получится, скорее – «быть» один-два раза в году. Чем ездить в Ла Скала, выстаивать очередь за дорогими билетами, я лучше послушаю любимую оперу дома: у меня отличная аппаратура, большая коллекция пластинок…
Закончив университет и получив профессию переводчика, я по заказу издательства «Иностранная литература» переводил рассказы Альберто Моравиа, Эдуардо Ди Филиппо, Карло Кассола; писал критические статьи для журналов. Своего жилья в Ленинграде не имел, и в 1967 году уехал в подмосковное Бирюлево, где у моей бабушки была изба, оттуда ездил в Москву искать работу. Устроился на истфак МГУ преподавателем итальянского языка. Вскоре меня вышибли оттуда как диссидента…
– О такой карьере выпускник советского вуза мог только мечтать, а вы ее загубили – зачем?! Что вас не устраивало в СССР?
– Примерно такой же вопрос задала мне редактор парижской газеты «Русская мысль» Ирина Иловайская, когда мы с ней встретились в Риме. Я ответил, что мне открыл глаза Маркс, сказавший: бытие определяет сознание. Советское бытие так определило мое сознание, что я еще студентом возненавидел коммунистическую власть, ее атмосферу удушья.
Подобное отношение к Советам встречается у Ивана Бунина, который пишет в своем дневнике после захвата Лениным власти в Петрограде: «Нечем дышать…». Он спасается бегством в Одессу, но и туда приходят большевики: «Опять то же ощущение: нечем дышать», – пишет Бунин. А вот последняя запись в дневнике у Александра Блока: «Вошь победила мир…».
Осознание того, что я не хочу и не могу жить в этой стране, стало основной мелодией моей жизни. И она звучала не только в моей голове: появились люди, назвавшиеся диссидентами, и я примкнул к ним. Повсеместная ложь, невозможность услышать и произнести вслух слово правды – вот что нас заставляло ненавидеть советский режим. Чтобы хоть как-то продвинуться по службе, нужно было эту ложь одобрять и поддерживать.
– Похоже, ваша нелюбовь к советской власти оказалась настолько сильной, что скрывать ее стало невозможно. И в чем это проявилось?
– Вместе с Петром Якиром и Виктором Красиным я был одним из основателей Инициативной группы по защите прав человека в СССР. С конца 1960-х годов через нашу группу, помимо регулярно выпускаемого бюллетеня «Хроника текущих событий», проходил весь самиздат. Андрей Амальрик и я переправляли на Запад рукописи произведений, публикация которых была невозможна в условиях советской системы. Мы получали рукопись, размножали ее на пишущей машинке, копии передавали за границу через знакомых журналистов: у Андрея их было два – из Нидерландов и США, у меня – из итальянских газет «Корьерре делла сера» и «Стампа», и из телеграфного агентства. Встречаться с ними приходилось, как в шпионских фильмах. Один не очень охотно брал у нас рукописи, двое других смело шли на риск.
– Насколько велик был для них этот риск?
– Могли выслать на родину, только и всего.
– Разве вам неясно было, чем всё это закончится для вас?
– Было ясно главное: благодаря нам о диссидентах заговорил просвещенный мир, газеты и радиостанции. Но тут уже органы стали реагировать, засылать к нам своих агентов. Способных продаться – покупали, слабых духом – запугивали.
– Во время процесса над Красиным и Якиром это им почти удалось…
– Да не почти, а удалось! Красин и Якир признали свою вину, раскаялись.
– Что, по-вашему, заставило их так поступить?
– У обоих юность и молодость прошла в сталинских лагерях, жизни были сломаны. Наконец, в зрелом возрасте они получают немного свободы – а их снова хватают, сажают за решетку, грозят оставить там навсегда, если не раскаются и не выдадут сообщников. Во время одной из очных ставок Красин улучил момент, чтобы шепнуть мне: «У меня нет другого выхода: могут поставить к стенке». Какую надо иметь силу, чтобы выстоять в такой ситуации? По-моему, любой сломался бы…
– Органы вас тоже не оставляли в покое?
– О, еще как! Каждый день с утра я должен был являться в Лефортовскую тюрьму для очной ставки с Якиром и Красиным, тянувшейся до позднего вечера. После чего мне вручали новую повестку – явиться на следующий день сюда же. Утром всё начиналось сызнова: очная ставка, Красин уговаривает меня признаться в том, что я встречался с иностранными журналистами, через них передавал на Запад рукописи самиздата. Иначе, говорил он, «нам всем будет плохо»…
– Распространение самиздата – не единственный ваш грех перед советской властью: вы и письма крамольные подписывали.
– Подписывал. В феврале 1968 подписал обращение в защиту Гинзбурга, Добровольского и Галанскова, в декабре того же года – письмо протеста против суда над восемью участниками демонстрации на Красной площади…
– Напомню читателям: демонстрантов звали Павел Литвинов, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Деланэ, Владимир Дремлюга, Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Виктор Файнберг. 25 августа 1968 года, на четвертый день оккупации Чехословакии войсками Варшавского договора, эти восемь смельчаков сели на парапет у Лобного места на Красной площади и развернули плакаты: «За вашу и нашу свободу», «Долой оккупантов!». На них тут же набросились «сотрудники в штатском», избили, затолкали
