- Какой день, а? - говорил он; толстые, лиловые губы его дрожали, он заглядывал в лицо Клима растерянно вспыхивающими глазами и захлебывался: Ка-акое... великодушие! Нет, вы оцените, какое великодушие, а? Вы подумайте: Москва, вся Москва...
- Н-да, чудим, - сказал Стратонов, глядя в лицо Варвары, как на циферблат часов. - Представь меня, Максим, - приказал он, подняв над головой бобровую шапку и как-то глупо, точно угрожая, заявил Варваре: - Я знаком с вашим мужем.
- Он - здесь, - сказала Варвара, но Самгин уже спрятался за чью-то широкую спину; ему не хотелось говорить с этими людями, да и ни с кем не хотелось, в нем все пышнее расцветали свои, необыкновенно торжественные, звучные слова.
- Тише, господа, - строго крикнул кто-то на Ряхина и Стратонова.
Брагин пробивался вперед. Кумов давно уже исчез, толпа все шла, и в минуту Самгин очутился далеко от жены. Впереди его шагали двое, один коренастый, тяжелый, другой - тощенький, вертлявый, он спотыкался и скороговоркой, возбужденным тенорком внушал:
- Ты, Валентин, напиши это; ты, брат, напиши: черненькое-красненькое, ого-го! Понимаешь? Красненькое-черненькое, а?
Самгин все замедлял шаг, рассчитывая, что густой поток людей обтечет его и освободит, но люди всё шли, бесконечно шли, поталкивая его вперед. Его уже ничто не удерживало в толпе, ничто не интересовало; изредка все еще мелькали знакомые лица, не вызывая никаких впечатлений, никаких мыслей. Вот прошла Алина под руку с Макаровым, Дуняша с Лютовым, синещекий адвокат. Мелькнуло еще знакомое лицо, кажется, - Туробоев и с ним один из модных писателей, красивый брюнет.
- Клим Иванович! - радостно и боязливо воскликнул Митрофанов, схватив его за рукав. - Здравствуйте! Вот в каком случае встретились! Господи, боже мой...
- А, вы тоже? - сказал Самгин, скрывая равнодушие, досадуя на эту встречу. - Давно здесь?
- Месяца два. Ф-фу, до чего я рад...
- Что же не зашли ко мне?
Митрофанов громко, с сожалением чмокнул и, не ответив, продолжал:
- Как же, Клим Иванович? Значит - допущено соединение всех сословий в общих правах? - Тогда - разрешите поздравить с увенчанием трудов, так сказать...
Он был давно не брит, щетинистые скулы его играли, точно он жевал что-то, усы -J- шевелились, был он как бы в сильном хмеле, дышал горячо, но вином от него не пахло. От его радости Самгину стало неловко, даже смешно, но искренность радости этой была все-таки приятна.
- Вот как - разбрызгивали, разбрасывали нас кого куда и - вот, соединяйтесь! Замечательно! Ну, знаете, и плотно же соединились! - говорил Митрофанов, толкая его плечом, бедром.
У Никитских ворот шествие тоже приостановилось, люди сжались еще теснее, издали, спереди по толпе пробежал тревожный говорок...
- Эй, товарищи, вперед!
Это командовал какой-то чумазый, золотоволосый человек, бесцеремонно. расталкивая людей; за ним, расщепляя толпу, точно клином, быстро пошли студенты, рабочие, и как будто это они толчками своими восстановили движение, - толпа снова двинулась, пение зазвучало стройней и более грозно. Люди вокруг Самгина отодвинулись друг от друга, стало свободнее, шорох шествия уже потерял свою густоту, которая так легко вычеркивала голоса людей.
- Должно быть, схулиганил кто-нибудь, - виновато сказал Митрофанов. А может, захворал. Нет, - тихонько ответил он на осторожный вопрос Самгина, - прежним делом не занимаюсь. Знаете, - пред лицом свободы как-то уж недостойно мелких жуликов ловить. Праздник, и все лишнее забыть хочется, как в прощеное воскресенье. Притом я попал в подозрение благонадежности, меня, конечно, признали недопустимым...
Пение удалялось, пятна флагов темнели, ветер нагнетал на людей острый холодок; в толпе образовались боковые движения направо, налево; люди уже, видимо, не могли целиком влезть в узкое горло улицы, а сзади на них все еще давила неисчерпаемая масса, в сумраке она стала одноцветно черной, еще плотнее, но теряла свою реальность, и можно было думать, что это она дышит холодным ветром. Самгина незаметно оттеснило налево, к Арбату; но это было как раз то, чего он хотел. Тут голос Митрофанова, очень тихий, стал слышнее.
- Всякий понимает, что лучше быть извозчиком, а не лошадью, торопливо истекал он словами, прижимаясь к Самгину. - Но - зачем же на оружие деньги собирать, вот - не понимаю! С кем воевать, если разрешено соединение всех сословий?
- Ну, это несерьезно, - сказал Самгин с досадой, - Иван Петрович уже сильно надоел ему.
- Нет? Так - зачем?
- На случай нападения черной сотни...
- Ах, да! Н-да... конечно! Вот как... А - кто ж это собирает? Социалисты-революционеры или демократы?
- Не знаю. Мне - сюда, Иван Петрович... Митрофанов схватил его руку обеими руками, крепко сжал ее и, несколько раз встряхнув, сказал не своим голосом:
- Дело - прошлое, Клим Иванович, а - был, да, может, и есть около вас двуязычный человек, переломил он мне карьеру...
- Вы - ошибаетесь, - строго ответил Самгин.
- Прощайте, - сказал Митрофанов, поспешно отходя прочь, но, сделав три-четыре шага, обернулся и крикнул:
- Был!
В ответ на этот плачевный крик Самгин пожал плечами, глядя вслед потемневшей, как все люди в этот час, фигуре бывшего агента полиции. Неприятная сценка с Митрофановым, скользнув по настроению, не поколебала его. Холодный сумрак быстро разгонял людей, они шли во все стороны, наполняя воздух шумом своих голосов, и по веселым голосам ясно было: люди довольны тем, что исполнили свой долг.
Самгин шел тихо, перебирая в памяти возможные возражения всех "систем фраз" против его будущей статьи. Возражения быстро испарялись, как испаряются первые капли дождя в дорожной пыли, нагретой жарким солнцем. Память услужливо подсказывала удачные слова, они легко и красиво оформляли интереснейшие мысли. Он чувствовал себя совершенно свободным от всех страхов и тревог.
"Да - был ли мальчик-то?" - мысленно усмехнулся он.
Сквозь толпу, уже разреженную, он снова перешел площадь у Никитских ворот и, шагая по бульвару в одном направлении со множеством людей, обогнал Лютова, не заметив его. Он его узнал, когда этот беспокойный человек, подскочив, крикнул в ухо ему:
- Хи-хи! А я иду с Дуняшей и говорю ей... Самгин отшатнулся, чувствуя, зная, что Лютов сейчас начнет источать свои отвратительные двусмысленности. Да, да, - он уже готов сказать что-то дрянненькое, - это видно по сладостной судороге его разнузданного лица. И, предупреждая Лютова, он заговорил сам, быстро, раздраженно, с иронией.
- Ну, теперь, надеюсь, ты бросишь играть роль какого-то неудачного беса. Плохая роль. И - пошлая, извини! Для такого закоренелого мещанина, как ты, нигилизм не маска...
Он чувствовал себя в силе сказать много резкостей, но Лютов поднял руку, как для удара, поправил шапку, тихонько толкнул кулаком другой руки в бок Самгина и отступил назад, сказав еще раз, вопросительно:
- Хи-хи?
Самгин, не оглянувшись, быстро пошел дальше, опасаясь третий раэ поймать это отвратительное;
"Хи-хи".
