— Да, повелитель.
— Тогда оставьте меня все, кроме Хумаюна. Я хочу побыть наедине со своим сыном.
Бабур закрыл глаза, выжидая. Он слышал приглушенные мягким ковром, удаляющиеся шаги, потом дверь закрылась, и все стихло.
— Они ушли?
— Да, отец.
— Тогда слушай меня. Я должен сказать тебе кое-что еще. Прежде всего позаботься о том, чтобы узнать и понять себя, научиться справляться с любыми слабостями… Но, прежде всего, сохраняй единство нашей династии. Я не настолько глуп, чтобы думать, будто между тобой и единокровными братьями не возникнет ревности и зависти. Не предпринимай ничего против них, даже если будешь считать, что они того заслуживают. Люби их, поддерживай мир с ними и между ними. Помни правило, установленное нашим предком Тимуром, — жизнь тех, в чьих жилах течет его кровь, священна… Обещай мне это, Хумаюн… Скажи, что ты выслушал мою волю и исполнишь ее.
Голова Бабура снова пошла кругом, а Хумаюн между тем молчал.
— Почему ты не отвечаешь?
— Не мучай себя, отец. Я обещаю.
Бабур откинулся на подушки. Его лицо и тело расслабились, но спустя немного времени, он собрался и заговорил снова.
— И последнее: не хорони меня в Индостане. Эта страна станет родной для тебя и твоих детей, но не для меня. Отправь мое тело в Кабул… Я описал свои пожелания в моем дневнике.
Хумаюн всхлипнул.
— Не стоит скорбеть по мне. Исполнилось то, о чем я молился, когда ты был болен. Твой астролог объяснил мне, что я должен сделать — должен предложить за спасение твоей жизни самое дорогое, что у меня есть. Я предложил Аллаху свою жизнь и сделал это с радостью. Аллах милосерден: он позволил нам провести некоторое время вместе, прежде чем востребовал долг.
Хумаюн воззрился на изможденное лицо отца. Как он мог предположить, что астролог мог иметь в виду подобную жертву? Звездочет лишь предлагал ему поступиться каким-либо из своих сокровищ, может быть, алмазом Кох-и-Нур, Горой Света, но никак не своей жизнью.
Иссохшие губы отца тронула улыбка, и он попытался заговорить снова:
— Не печалься. Это означает, что Аллах внял моей молитве… Я ухожу с радостью… зная, что ты продолжишь начатое мной. А меня уже ждут все те, кого я любил, и кто был призван в рай раньше меня… мой отец, мать, бабушка, Вазир-хан и мой друг Бабури… даже Тимур, с очами, подобными свечам без блеска. Я смогу увидеть его и рассказать о том, что мы сделали… Как мы, подобно ему, переправились через Инд и одержали великую победу… как мы…
Бабур ощутил, как его обволакивает тепло и покой. Он падал, парил, его сознание угасало. Фраза осталась неоконченной, и Хумаюн так и не узнал, что тот собирался сказать. Его отец испустил долгий, тихий последний вздох, и голова его упала вперед.
Хумаюн тоже склонил голову и начал молиться:
— О, Аллах, водвори душу отца моего в рай. И да придай мне сил продолжить начатое им, дабы взирая на меня с небес, он мог мною гордиться… Дай мне сил…
Поднявшись наконец, Хумаюн бросил последний взгляд на отца и отвернулся. Глаза его снова наполнились слезами, и ему потребовалось усилие, чтобы придать голосу твердость.
— Абдул-Малик, — позвал он. — Падишах скончался. Призови бальзамировщиков…
Спустя два дня Хумаюн взирал на то, как шестеро командиров установили серебряный, наполненный специями гроб с омытым камфарой, облаченным в мягкий шерстяной саван телом Бабура на золоченый катафалк, запряженный двенадцатью черными быками.
Затем, под размеренный бой барабанов похоронная процессия выступила в долгий, медленный путь на северо-запад. Ей предстояло пересечь выцветшие от зноя равнины Индостана, переправиться через Инд, пройти петляющими между тускло-серыми скалами тропами Хайберского перевала и доставить тело в Кабул. Хумаюн понимал желание отца обрести после смерти упокоение в горном краю, который он так любил.
Согласно воле Бабура, по прибытии в Кабул его тело будет погребено на склоне холма, в саду, разбитом по его повелению, под простой мраморной плитой, поблизости от могил Бабури, а также его матери и бабушки. По его пожеланию мавзолея над местом захоронения возводиться не будет: могильная плита первого Могола будет открыта ветрам и мягким дождям, а балдахином над ней послужит бескрайний небосвод.
Хумаюн бросил взгляд на стоявших с ним рядом Камрана, Аскари и Хиндала, и по их мрачным лицам увидел, что братья в полной мере разделяют его скорбь, и по крайней мере сейчас они едины. Но долго ли продлится это единство? Не возмутятся ли они тем, что отец передал верховную власть ему, вместо того чтоб разделить державу между ними на уделы? Честолюбие — неуемная страсть к новым завоеваниям и власти, что они дают, и которую он так долго ощущал в себе, несомненно, всколыхнется и в них, особенно в Камране, а тот почти его ровесник…
Разве он сам, на месте Камрана, не чувствовал бы себя ущемленным? А Аскари? Даже малолетний Хиндал очень скоро станет взирать на мир холодным, честолюбивым, оценивающим взглядом. Все они сыновья владыки, и желание лично вести династию к новым вершинам у каждого из них в крови. Много ли пройдет времени, прежде чем память о Бабуре поблекнет, а вместе с ней ослабнут и братские чувства? Не уподобятся ли они псам, грызущимся из-за куска мяса?
Непроизвольно, даже не осознав, что делает, Хумаюн отступил в сторону от братьев, чьи глаза оставались прикованы к похоронной процессии, медленно уходившей за поворот дороги через Агру, оставляя за собой завесу клубящейся в воздухе оранжевой пыли.
«Не предпринимай ничего против своих братьев… Люби их, поддерживай мир с ними и между ними», — прозвучали в сознании Хумаюна слова Бабура, завет любимого и любящего отца. Он дал ему обещание и сдержит его. Сделать это будет непросто и может потребовать всего его самообладания. Слова Бабура частично являлись предостережением: поколение за поколением дом Тимура терял единство и распадался. Брат шел против брата, родич против родича, и эта взаимная вражда в итоге неизбежно ослабляла их всех, делая легкой добычей для внешних врагов, таких, как, например, узбеки. Он, падишах новой династии Моголов, должен не допустить подобного в Индостане. Это его священный долг.
Хумаюн опустил взгляд на ощущавшееся на пальце правой руки непривычной тяжестью, массивное золотое кольцо Тимура. Металл украшало глубоко выгравированное изображение оскалившегося, прижавшего уши тигра.
«Оно повидало столько войн, столько походов… Куда заведет меня с ним судьба?» Какую славу, какие бедствия суждено ему увидеть, пока оно будет оставаться на этой руке? Этого ему знать не дано, но что бы ни случилось, он никогда не опозорит свою династию и память своего отца. Поднеся кольцо к губам, Хумаюн поцеловал его и мысленно поклялся:
