Никитин вышел из ворот только через час, сияющий и счастливый. За ним грохотал пустой повозкой Брюхан, такой же довольный. Товарищи кинулись навстречу.
— Ну что, казак, стал атаманом? — завистливо спросил Алёшка.
Митя улыбнулся:
— Был казак, да весь вышел.
— Это понятно. А кто ты стал?
— Кем родился, тем и стал. Дворянином Дмитрием Ларионовичем Никитиным.
— А ещё?
— Больше мне ничего не надобно.
Попов был озадачен.
— Как так?
— Не стрекочи, — остановил его Ильша. — Дай человеку рассказать.
Ну, Митя и рассказал. Как кесарь долго не мог в себя прийти. Как посадил секретарей с денщиками пересчитывать червонцы и ни на миг не отлучался, чтоб ни монетки не упёрли. Вышло ровно сто тысяч, кругляш в кругляш. А по нынешнему счёту все двести, потому что с Софьиных времён рубль вдвое полегчал весом. И когда Ромодановский это сообразил, то обрадовался безмерно, даже пустился в пляс, хотя плясать он совсем не горазд. Оказывается, именно двухсот тысяч ему и не хватало, чтобы доставить государю в армию. Старый князь до того расчувствовался, что назвал Дмитрия спасителем своей чести и всего отечества. Велел требовать любой награды, какая в его власти, и даже сверх того, ибо столь бескорыстному слуге ни в чём не будет отказа и от государя.
— Что я тебе говорил? — оглянулся на мастера Попов. Он уже перестал завидовать Митькиному счастью, лишь жадно ожидал продолжения. — Ну, а ты что?
— Подумал, что иного такого случая не будет. И говорю: «Помилования прошу. Ибо я не казак и не Микитенко, а беглый преступник Дмитрий Никитин, лишённый имени, звания и вотчины». И всё князю рассказал, во всём повинился. Коли, говорю, снимет с меня твоя милость тяжкий этот груз, то мне того довольно будет.
Алёшка за голову схватился:
— А он что?
— Удивился. Губами пожевал. Говорит: «Ин ладно. Будь по-твоему. Зовись, как прежде, Никитиным, а вины прежние с тебя снимаю. И вотчину, что на государя отписана, тебе воротят».
— Идиот! — простонал Попов.
Этого слова Митя не понял, в дикционарии такого не было.
— Куда «иди»?
Туда-то и туда-то, обругал его Лёшка, раз ты такой дурень. И долго не мог успокоиться.
— Да-а, дёшево от тебя старый чёрт отделался! Помилованием да деревенькой несчастной… Но и ты хорош. Далось тебе имя «Никитин»! Был бы «граф Микитенко»!
— Нет, я Никитин буду. Как отец мой, дед и прадед.
— А хоть чин иль хорошую службу у Ромодановского догадался попросить?
— Он сам меня про то спросил. Где дальше служить желаю. Я сказал.
— Слава Тебе, Господи! Хоть на это ума хватило! Каким же чином он тебя пожаловал?
Дмитрий горделиво улыбнулся.
— Буду майор, как и ты.
— Дело. А в котором полку?
— Ни в котором. — Никитин расправил плечи, приосанился. — Я не просто майор буду, а брандмайор, сиречь главный пожарный начальник. Эта служба по мне.
Тут уж Попову осталось только рукой махнуть, что он и сделал, ещё и плюнув.
Сели товарищи молча в телегу. Каждый о чём-то задумался. Как вскоре выяснилось, — об одном и том же.
Хоть уговора, куда ехать, у них и не было, повозка будто сама собой повернула с Никитской налево, в сторону Кривоколенного.
На обратном пути с Жезны друзья заезжали в Сагдеево, но Василиса туда пока не вернулась.
Чем ближе подъезжали к заветному переулку, тем невыносимей становилось молчание.
Первым не выдержал Никитин. Он выдернул у Ильши вожжи, натянул. Брюхан послушно остановился.
— Как будем с главным решать? — Побледневший Дмитрий повернулся к остальным. — Из-за ста тысяч, значит, убивать друг друга мы не стали. А из-за Неё?
Двое его приятелей смотрели один вправо, второй влево. После долгой паузы Попов сказал:
— Убивать тебя или его я не из-за чего не стану. Даже ради души спасения. А с Нею пускай будет тот из нас, кто свершит самый больший подвиг. Испытаемся, кто достойней!
Дмитрий этому предложению обрадовался:
— Давай!
И мастеру Илье мысль понравилась. Вот ведь балабол Алёшка и просвистень, а придумал хорошо.
— В чем, тово-етова, испытываться будем?
— Скоро бой с шведами. Великая баталия, какой ещё не бывало. — Попов задорно тряхнул фальшивыми локонами… — Поглядим, кто в кампании больше славы добудет!
Но Мите так долго ждать было невмоготу.
— А я читал в одной книге про римского честного мужа Сцеволу, который ради отечества себе руку на огне жёг. Давайте и мы так! Кто из огня последним руку выдернет, тот и победил!
Илья послушал одного, другого. По его мнению, оба сказали глупость. Война — дело скверное, тяжёлое, придуманное не для лихости, а ради защиты отечества. Прожжение руки и подавно — мальчишество. Он поглядел на свою жёсткую ладонь и подумал: у вас, неженок, рука до кости прогорит, а у меня только мозоли поджарятся.
— Неча в таком деле друг перед дружкой хвост распускать. С кем Василисе лучше, с кем ей больше счастья будет, тот пускай и сватается, а остальные двое не встревай. Вот как решить надо.
— Оно, конечно, так, — согласился Никитин. — Но как догадаешь, с кем из нас Василисе Матвеевне будет больше счастья?
Алёшка усмехнулся:
— А Илейка уже догадал. С ним, с кем же ещё? Он у нас самый крепкий, самый вольный, самый умный, ни от кого не зависит, никто ему не указ. Василиса его сызмальства знает, верит ему. Так что ль, Илюша?
Очень трудно было Илье выговорить то, что намеревался. Но собрался с духом, сказал — будто сам себе становую жилу перерубил:
— Я мужик, она княжна. Не будет ей со мной счастья.
У Лёшки ухмылка с лица сползла. Митя же жалобно воскликнул:
— Ты за Попова, значит? Он ушлый. Будет и графом, и князем. Великий карьер сделает. По-твоему, Василисе Матвеевне с ним лучше?
По отчаянному лицу было видно: поверит Илье. Потому что понимает — человек, который себя в жертву принёс, солгать не может. И Лёшка тоже смотрел на богатыря так, будто ожидал приговора — жизнь ему или смерть.
— Нет, — строго молвил Илья. — Лёшка бабник, вертихвост. Он Василису обидеть может.
— Да я… — Попов поперхнулся. — Да я на прочих жён и девок боле… Да они для меня по сравнению с Нею…
От волнения и возмущения он не мог договорить. Но Илья про него ещё не закончил.
— Это, думать надо, первое. А второе вот что. С детства был ты Лёшка-блошка, а вырос — стал мотылёк. Всё бы тебе у яркого огня крутиться. Можешь князем стать, а можешь и сгореть. Царская служба неверная. Сегодня верхом на коне, завтра голова на пне. Так иль нет?
— Уйду, вот крест святой! — забожился Алексей. — Со службы вовсе уйду! Если с Василисой буду, ничего мне не надо. Стану с ней в деревне сидеть!
