Речь шла всего лишь об однодневной поездке, понимаете? Как и вы, мы тоже приплыли в Кале пароходом, он хотел показать мне, откуда взялись всем известные граждане Кале. Там мы сели в автобус и приехали сюда — поглядеть на колонну Наполеона, он только что прочитал биографию Наполеона, написанную сэром Вальтером Скоттом. И тут мы обнаружили, что обратного парохода в тот же день из Булони нет.
— Надо полагать, для него это было неожиданностью?
Саркастичность вопроса не укрылась от меня, но осталась незамеченной мисс Патерсон.
— Да, — ответила она, — он ругал себя за непредусмотрительность. Но, к счастью, в маленькой-премаленькой гостинице в Верхнем городе на площади рядом с мэрией нашлись две опрятные комнаты.
— Надо думать, смежные, — вставила тетушка. Я не понимал причин ее ядовитости.
— Да, — ответила мисс Патерсон, — потому что я боялась.
— Чего?
— Я никогда раньше не бывала за границей. Мистер Пуллинг тоже, мне пришлось переводить ему.
— Значит, вы знаете французский.
— Я изучала его по методу Берлица.
— Не удивляйтесь нашим расспросам, мисс Патерсон, — сказал я. — Дело в том, что я не знаком с подробностями смерти отца. Моя мать никогда не говорила об этом. Она всегда обрывала меня, когда я начинал задавать вопросы. Она мне сказала, что он умер во время деловой поездки, и я почему-то вообразил, будто он умер в Вулверхемптоне — он часто туда ездил.
— Как вы познакомились с моим зятем? — спросила тетушка Августа. — Можно вам налить еще?
— Да, будьте добры. Некрепкого, если вас не затруднит. Мы познакомились на верхнем этаже сорок девятого автобуса.
Рука тетушки, державшая кусок сахару, повисла в воздухе.
— Сорок девятого автобуса?
— Да, видите ли, я слышала, как он брал билет, но, когда мы подъезжали к нужной ему остановке, он крепко спал, так что мне пришлось разбудить его, но все равно он опоздал. Остановка была по требованию. Он был мне очень благодарен и доехал со мной до ратуши в Челси. Я тогда жила в цокольном этаже на Оукли-стрит, и он проводил меня до самого дома. Я помню все так ясно, так ясно, как будто это было вчера. У нас нашлось много общего. — Нога ее снова дернулась.
— Это меня удивляет, — заметила тетушка.
— Ах! Сколько мы в тот день разговаривали!
— О чем же?
— Главным образом о сэре Вальтере Скотте. Я читала «Мармион», и больше почти ничего, но он знал все, что написал сэр Вальтер. Он читал наизусть… У него была чудесная память на стихи. — И она прошептала словно про себя:
Где упокоится злодей {208},
Избегнув гнева,
Невинной жертвой стала чьей
Младая дева?
В последней битве…
— Так, значит, все и началось, — нетерпеливо прервала тетушка. — А теперь злодей покоится в Булони.
Мисс Патерсон съежилась на стуле и энергично брыкнула ногой.
— Ничего не началось — в том смысле, какой вкладываете вы, — отпарировала она. — Ночью я услышала, как он постучал в дверь и позвал: «Долли! Куколка моя!» {209}
— Куколка! — повторила тетушка с таким отвращением, будто это была какая-то непристойность.
— Да. Так он называл меня. Мое полное имя Дороти.
— Вы, конечно, заперли дверь изнутри.
— И не подумала. Я ему полностью доверяла. Я крикнула: «Войдите!» Я знала, что он не стал бы будить меня по пустякам.
— Ну, я бы не назвала это пустяками, — заметила тетушка. — Продолжайте же.
Но мысли мисс Патерсон снова блуждали далеко, она стучала зубами не переставая. Перед ее взором возникло нечто, чего мы видеть не могли, глаза ее увлажнились. Я взял ее за локоть и сказал:
— Мисс Патерсон, не рассказывайте об этом, если вам это причиняет боль. — Я рассердился на тетушку: лицо ее было жестким, будто вычеканенное на монете.
Мисс Патерсон перевела на меня взгляд, и я увидел, как она постепенно возвращается из своего далека.
— Он вошел, — продолжала она, — прошептал: «Долли! Куколка моя!» — и упал. Я опустилась рядом на пол, положила его бедную-бедную голову к себе на колени, и больше он уже не сказал ни слова. Так я и не узнала, зачем он пришел и что хотел сказать мне.
— Можно догадаться зачем, — вставила тетушка.
И снова мисс Патерсон слегка отпрянула назад, как змея, а затем нанесла ответный удар. Грустное это было зрелище: две старые женщины препирались из-за того, что случилось давным-давно.
— Надеюсь, что вы правы, — проговорила мисс Патерсон. — Я отлично понимаю, на что вы намекаете, и надеюсь, что вы правы. Я согласилась бы на все, о чем бы он меня ни попросил, без всяких колебаний и сожалений. Я больше никогда никого не любила.
— Да и его-то вы едва ли успели полюбить, — заметила тетушка, — у вас не было такой возможности.
— А вот тут вы очень-очень ошибаетесь. Вероятно, вы просто не знаете, что значит любить. Я полюбила его с той минуты, как он сошел у ратуши в Челси, и люблю до сих пор. Когда он умер, я сделала для него все, что требовалось, все — больше некому было позаботиться о бедняжке: жена не захотела приехать. Пришлось производить вскрытие, и она написала в муниципалитет, прося похоронить его в Булони, — она не пожелала забрать его бедное-бедное изуродованное тело. Только мы с консьержем…
— Вы удивительно постоянны, — проговорила тетушка, и замечание ее отнюдь не прозвучало как похвала.
— Никто меня больше так не называл — Долли, — добавила мисс Патерсон, — но во время войны, когда мне пришлось скрывать свое настоящее имя, я позволила называть меня Poupée [90].
— Боже праведный, зачем вам понадобился псевдоним?
— Времена были тревожные, — ответила мисс Патерсон и принялась искать перчатки.
Меня возмутило поведение тетушки по отношению к мисс Патерсон, и в моей душе все еще горел медленный огонь глухого гнева, когда мы во второй, и последний, раз отправились обедать на безлюдный вокзал. Веселые, истрепанные морем рыбачьи суденышки лежали на пирсе, и у каждого на борту были краской выведены благочестивые изречения вроде «Dieu bénit la Famille» [91] и «Dieu a Bien Fait» [92]; я задавал себе вопрос — большая ли помощь от этих девизов, когда на Канале бушует шторм. В воздухе стоял все тот же запах мазута и рыбы, и так же подходил никому не нужный поезд из Лиона, а в ресторане у стойки торчал тот же ворчливый англичанин с тем же спутником и тем же псом, и из-за них ресторан казался еще более пустым, как будто других посетителей
