Джеймса Нанетта почти не видела, так как он все еще соблюдал глубокий траур и не мог посещать различные вечеринки почти до самого отъезда Нанетты. Он постарел и поседел, и Нанетте было искренне жаль его, так как он потерял еще одну жену, оставившую его бездетным. Похоже, ему было суждено умереть, не оставив наследника. Он женился на Элеоноре не по любви, но был добр к ней, и по его поведению было ясно, что он привязался к ней, возможно, из-за ее болезни, так как всегда сочувствовал больным. Один или два раза Нанетте удалось поохотиться вместе с ним, прежде чем она уехала в Глостершир, – Нанетта делала все возможное, чтобы развлечь его.
Разумеется, она не забыла посетить и домик кузнеца, а навестив его один раз, стала бывать там часто, так как малыш ей очень понравился. Медвежонку было уже шесть с половиной лет, он вырос в высокого для своего возраста, черноволосого и загорелого мальчугана с темно-голубыми глазами. Нанетте сказали, что он хорошо успевает в школе, и она, опросив его сама, убедилась, что у мальчика живой ум и хорошая память. Он уже начал знакомиться с латынью, греческим и испанским и овладел азами французского. Тут мальчик далеко обогнал молочных братьев, и было видно, что и сам он считает себя не ровней им.
– Мы не говорили ему правды о его происхождении, мадам, – сказала Мэри, – как вы приказали, но он, конечно, понимает, что он не наш ребенок. Мы сказали ему, что вы его благодетельница, а мне кажется, что он считает вас настоящей матерью. Он быстро соображает и начинает задумываться над этими вещами.
– А он сам спрашивал вас? Или говорил что-то такое, отчего вы решили, что он так думает? – поинтересовалась Нанетта.
– Ничего такого определенного, мадам, но вот когда вы здесь гостили, то я наблюдала за ним и поняла, что его взгляд... ну, в общем, он по-особому следит за вами. Он спрашивал о вас, кто вы и откуда, но я ничего ему не говорила. А вообще-то он очень похож на вас, мадам, – наверно, семейное сходство.
В самом деле, если бы я точно не знала, я бы тоже приняла его за вашего ребенка.
Нанетте это никогда не приходило в голову, но в самом деле – его сходство со своей матерью делало его похожим и на Нанетту. Еще Пол отмечал сходство Нанетты и Елизаветы, а Нанетта всегда с горечью вспоминала, как был похож на Пола Адриан. Так что если ребенок напоминал родителей, то мог быть столь же похож на возможного ребенка Пола и Нанетты. Да, если бы у нее был сын, он был бы похож на Джэна. Однажды запав ей в голову, эта идея укоренилась, и именно поэтому она стала посещать домик кузнеца чаще, чем предполагала раньше. Сопровождавший ее Мэтью, единственный слуга, которому она могла доверять, тоже, наверно, начал думать о чем-то таком, но был слишком хорошо вышколен, чтобы выражать свои соображения вслух. Нанетта, легко завоевав привязанность ребенка, один или два раза брала его с собой покататься на лошади, и оказалось, к ее радости, что он прирожденный всадник, управляющий лошадью как настоящий дворянин, а его руки так же чувствуют лошадь, как и руки его деда. Между ними зарождалась дружба, которую, она знала, ей будет непросто прервать. Это, впрочем, еще один повод для возвращения домой.
Однажды, когда они въехали на вершину холма и остановились, глядя на лежащую внизу долину, и Нанетта как раз показывала ему Морлэнд и рассказывала о том, из каких частей он состоит и в чем их достоинства, мальчик спросил ее:
– Мадам, а что-нибудь здесь принадлежит вам? Нанетта улыбнулась и покачала головой:
– Нет, у меня нет собственной земли. Одно из этих имений должно было стать моим, но не стало.
– А по какой же причине?
– Мне кажется, ты еще слишком мал, чтобы понять это, – ответила Нанетта.
Он молча согласился с таким ответом, а потом спросил:
– А какое из них? Отсюда его видно? Нанетта взглянула вниз:
– Вон там. Ты ведь видишь этот дом? А теперь посмотри, за ним есть озеро, окруженное ивами.
– Я вижу.
– Вот, за этими ивами виднеется труба дымохода – это и есть Уотермил-Хаус. Принадлежащие к имению земли идут на юго-восток, отсюда их не видно.
– А кто там живет теперь? Там красиво? – продолжал спрашивать Джэн, жадно смотря в ту сторону.
– Дом там небольшой, но уютный, теплый, и вид отличный. С террасы видно озеро, где плавают лебеди.
Джэн улыбнулся:
– Это, должно быть, красивое место. Мне бы хотелось посмотреть на него.
– Может быть, ты его увидишь, – ответила Нанетта и подумала, что когда-нибудь придется вводить его в общество. Тут мог помочь Пол – но как, не раня чувства Елизаветы? Видимо, ее лицо омрачилось, потому что Джэн спросил:
– Вы такая печальная, потому что этот дом теперь не ваш?
– Нет, не поэтому. Хотя, отчасти и поэтому, но я подумала сейчас о другом.
– Тогда почему вы такая печальная, мадам? Наверно, из-за меня?
Она пристально посмотрела на него: это просто догадка или же это дитя обладает даром читать в мыслях?
– Да, это связано с тобой, – ответила она. Ее лицо превратилось в маску, и он, словно боясь спугнуть ее и потерять что-то ценное, спросил почти шепотом:
– Вы – моя мама?
На нее вдруг нахлынула нежность:
– Нет, дитя мое, я не твоя мать.
– Но ты знаешь ее.
– Да, я знаю.
– И ты не скажешь мне?
– Не сейчас. Возможно, никогда. Я не могу сказать, когда. Но если это будет возможным, если это будет необходимым, если ты станешь взрослым и это не причинит тебе вреда, я скажу тебе. Но не сейчас. Не спрашивай меня больше об этом.
Джэн отвернул голову в сторону, но она успела заметить, как в его глазах блеснули слезы. Он смотрел на поля, на окруженный ивами дом, и Нанетта молчала, давая ему возможность прийти в себя. Когда же он успокоился, она сказала:
– Идем, Медвежонок, нам пора возвращаться. Мальчик послушно повернул лошадь и поехал за ней. Но вдруг он спросил:
– А почему ты называешь меня Медвежонком? Нанетта улыбнулась:
– Когда-нибудь я скажу тебе и это.
– Но не сейчас, – закончил он за нее и вздохнул, – хотел бы я вырасти побыстрее. Столько есть вещей, о которых я не знаю!
– Время течет очень быстро, – успокоила его Нанетта, – не надо его торопить, когда-нибудь ты можешь пожалеть об этих годах.
Но эта мысль не убедила Джэна.
...Нанетта вернулась в Сюдли в начале августа и обнаружила, что настроение вдовствующей королевы значительно улучшилось, а ее муж с нежностью ухаживает за ней, то и дело заводя разговор о сыне, которого она носит, и о том, сколько богатств и удачи ожидают его в этой жизни. Адмиралу недавно гадали и предсказали «великого сына», что порадовало и его, и жену.
Комната родильницы была отделана с такой роскошью, что можно было подумать, что здесь должен появиться на свет ребенок короля, а не адмирала. Стены были увешаны дорогими гобеленами, пологи кровати сделаны из алого шелка и тафты, сосуды и тазы – золотые, стулья покрыты парчой, младенцу приготовлено великолепное приданое. Благодаря высокому положению будущей матери, с ней рядом постоянно находился врач, Роберт Юик, акушерки, а также ее исповедник, Джон Паркхерст, всегда готовый дать ей духовное ободрение.
