«Точно, у Желоховцева!»
Минут через десять молодой человек поцеловал Лизе руку и направился к выходу.
Андрей, перекинув папироску в угол рта, поднялся было, но Лера удержала его:
— Не ходите, не надо.
— Почему?
— Сядьте… Я его вспомнила. Он теперь в штатском, и я вспомнила. Костя с ним прекрасно знаком по университету.
Андрей прикусил мундштук, сел.
Зеленый люстриновый пиджак исчез за дверью, и тут же из-за соседнего столика вскочил, неловко откинув стул, длинный нескладный прапорщик.
— Деньги на столе, — сказал прапорщик подскочившему официанту и быстро прошел мимо Леры, на ходу надевая фуражку…
Левшой оказался убитый студент Сергей Свечников. Это подтвердил хозяин квартиры, где снимал комнату Сережа. И, размышляя, Рысин пришел к выводу, что именно Свечников и еще кто-то, более опытный, совершили ограбление Желоховцева.
Мог ли Трофимов вовлечь в это дело Свечникова? Поначалу казалось — вполне. И Свечников, и Трофимов знали друг друга, учились вместе в университете, были вхожи к Желоховцеву.
Но мог ли Трофимов расправиться со Свечниковым, как с нежелательным свидетелем и соучастником? Так жестоко, предательски… Тут Рысин однозначного ответа не находил, хотя в свою версию верил уже твердо: путь к похищенной коллекции профессора — это путь к убийце.
Впервые на плечи Рысина легло такое дело, и он посчитал своим долгом довести его до конца. Своими соображениями Рысин с комендантом не поделился. Несколько дней совместной работы убедили его, что Тышкевича занимало по-настоящему лишь собственное благополучие в сложной обстановке неотвратимого отступления. Говорить Тышкевичу о справедливости, о том, что должен быть пойман и наказан опасный преступник, — это вызвать очередную иронию в свой адрес…
Рысин целый день просидел в комнатушке Сергея Свечникова, перебирая оставшиеся после него вещи и особенно интересуясь записями. Рысину повезло — он натолкнулся на дневник убитого студента. Изучая дневник, Рысин обнаружил, что примерно с месяц назад Свечников стал все чаше и чаше упоминать одно имя. Странным было то, что этот человек (так читалось в строчках и между строк) словно нарочно напрашивался в последнее время Сергею в приятели, словно нарочно все чаще и чаще искал с ним встречи. И это был не Трофимов…
Покинув ресторан, прапорщик Рысин шел за человеком в зеленом люстриновом пиджаке.
7
![]()
Федоров появился около пяти часов.
Костя углядел его еще на улице и, быстро отомкнув входную дверь, притаился в темной прихожей, под лестницей Федоров дал два звонка, потом догадался потянуть дверь. Над головой у Кости посветлели проемы между ступенями.
— Лера! — позвал Федоров — Валерия Павловна!
Не дождавшись ответа, стал подниматься на второй этаж. Когда отскрипели ступени, Костя повернул ключ в замке, отрезая Федору пути к отступлению, и тоже двинулся наверх. Он шел по лестнице, стараясь держаться у самой стены, и ступени под ним не скрипели.
— Лера, голубушка! Где вы? — взывал Федоров, переходя из комнаты в комнату.
Все это произошло стремительно — одна дверь, другая, третья. Ритм стен, косяков и притолок, странное ощущение распадающегося на комнаты пространства — словно крокетный шар катится через воротца.
Федоров обернулся. Удивленно, по-птичьи, свесил голову набок:
— Я ищу смотрительницу музея…
Он произнес эти слова вдумчиво, с придыханием. Их можно было истолковать примерно так: я честно объяснил свою надобность и теперь жду от вас того же, откровенность за откровенность.
— Вы меня не узнаете? — спросил Костя.
Они встречались мельком года два назад.
— Нет… Мне нужна смотрительница музея, — видно было, что Федоров начинает беспокоиться.
Он шагнул к двери и вдруг понял, что пройти ему не удастся. Это ясно обозначилось на его лице. Сделав еще один шаг — значительно короче первого, Федоров остановился.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Если вы меня не помните, — сказал Костя, — тем лучше.
Эта загадочная фраза произвела на Федорова совершенно убийственное действие. Сморщившись, он начал зачем-то отряхивать пальто. Затем вытащил бумажник, неуверенно извлек из него несколько омских пятидесятирублевых билетов.
Костя покачал головой.
Федоров заменил омские билеты царскими, присовокупив к ним несколько керенок.
— Больше у меня ничего нет! — в его голосе прозвучал жалкий вызов.
Косте стало неловко. Двумя пальцами он сжал за ребра драхму шахиншаха Балаша, показал Федорову:
— Откуда у вас эта монета?
— Дочь подарила, — с готовностью ответил тот.
Он слегка успокоился — если речь зашла о монетах, значит, перед ним порядочный человек. Во всяком случае происшедшие на его брыластом лице перемены Костя объяснил себе именно так.
— Что взял за нее Лунцев? — поинтересовался Федоров. — Он ведь, по правде говоря, изрядный прохвост. Нумизматика сама по себе его не интересует…
— А каким образом она попала к вашей дочери? — спросил Костя, начиная понимать всю нелепость своей затеи.
Федоров уловил в голосе Кости какие-то колебания и это, видимо, прибавило ему уверенности.
— Видите ли, — наставительно произнес он, — у нас в семье существует традиция. Именинные подарки должны быть не только сюрпризом, но и тайной. А эту монету дочь подарила мне на день рождения.
— Ее одну?
— Еще несколько восточных серебряных монет. Не знаю, где она их взяла. Не говорит! Хоть и спрашивал, разумеется. Думаю, через неделю сама расскажет, не утерпит… А почему вас это интересует?
«У меня еще в запасе дней пять-шесть, — прикинул Костя. — Потом начнется повальное бегство, и тогда все…»
— Нумизматика — это наука наук! — вымученно пошутил Федоров.
Костя достал браунинг, но постеснялся наводить его на Федорова. Просто держал дулом вниз в опущенной руке.
— Вам придется задержаться здесь до тех пор, пока я не проверю ваше сообщение…
Как это сделать, он и понятия не имел. Отвел Федорова в чулан. Спросил, задвигая засов:
— Может быть, еще что-то вспомните?
Молчание.
— Вы когда-нибудь слышали о нумизматической коллекции профессора Желоховцева?
Молчание. Удар ногой в стену.
— В таком случае вы пробудете здесь долго.
— Вы вор! — Федоров глухо ударился грудью о дверь. — Теперь-то я все понимаю! Это не музей, это осиное гнездо!
Распахнув дверь, Костя швырнул в чулан стоявшее неподалеку пустое ведро. Проговорил сквозь зубы:
— Для надобностей!
Якубов шел по направлению к Покровке. Еще перед войной, следя за неверными мужьями и женами, Рысин пришел к выводу, что такие города, как Петербург или Пермь с их прямоугольной планировкой, идеально приспособлены для слежки. Человек виден на улице далеко, сколько глаз хватает, не то что в Москве, например, где от самого опытного филера скрыться нетрудно.
Было совсем светло, ночи стояли белые, опять же как в Петербурге. Пиджак Якубова зеленым пятном маячил впереди. Впрочем, Рысин привык уже к самому очерку его фигуры, к его походке, манере размахивать при ходьбе правой рукой и легко находил взглядом привычный силуэт даже днем, в толпе. Сейчас это и вовсе нетрудно было сделать. Улицы к вечеру опустели. Редкие прохожие старались не смотреть друг на друга, шли торопливо — последнее время при явном попустительстве комендатуры и милиции в городе действовало несколько банд. Кое-где в домах уже зажгли лампы. В белесых сумерках они освещали плоскости окон не полностью, теплились желтыми кружками, и потому не было ощущения покоя и уюта за этими окнами, как в осенние или зимние вечера, когда они светятся в темноте ясными, четко очерченными прямоугольниками.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Одинокий пароход протрубил на Каме. Они пересекли Покровку, дошли до здания Кирилло-Мефодиевского училища. Здесь Якубов свернул налево.
«Домой», — с некоторым разочарованием подумал Рысин.
