впитывает, не принимает.
— Как его убили? — тихо спросила Катя.
— Мы со следователем более девяноста ножевых ран на его теле насчитали в области живота, груди, шеи, паха. Даже кожа местами на решето была похожа. В морге увидите, какой он. В салоне машины ихней — а это внедорожник японский двухместный — тоже кровищи было полно. Машину-то следователь пока тут у нас оставил. Не на ходу она — прямо B мотор кто-то кувалдой или ломом заехал. Разбил все к черту. Катя смотрела на багровую лужу. Именно над ней кружили, жужжа, навозные мухи. Садились на крохотные островки бурой глины, что-то там сосали своими хоботками.
Ката взглянула вверх: небо. Как и в том сне — только небо и эти колосья. Стена; и потолок, словно в клетке. Значит, там, во сне, это тоже была рожь, — подумала она с какой-то странной уверенностью Она протянула руку к колосу. Вот ты какой, оказывается, ржаной хлеб.
— А где нашли Полину Чибисову? — спросила она. Трубников поманил ее пальцем за собой. Прошли еще метров тридцать, Трубников раздвигал колосья руками.
— Вот здесь. Мне шофер показал, который первый их обнаружил. Она лежала на земле, раздетая. Он подумал — что — она тоже мертвая, а она в обмороке была глубоком. Когда он попытался ее в чувство привести, она как закричит… Видно, шок пережила, до сих пор никак не отойдет. Стала навроде помешанной. Скорую вызвали, так она никому из врачей даже дотронуться до себя не дала — кричит, вырывается. Кровь на ней была. К счастью, не ее. Ран на ней нет, а вот насчет чего другого — этого мы тюка выяснить не можем.
— Эксперт взял на исследование образцы крови? — спросила Катя.
— Взял. Только я и без экспертизы скажу, чья на ней кровь, жениха ее, Артема, — сказал Трубников.
Катя посмотрела на участкового: какой именно смысл он вкладывает в эту фразу?
— Нож не нашли? — спросила она после паузы. Трубников отрицательно покачал головой.
— Кто же все-таки на них напал? — спросила Катя. — Как вообще они здесь очутились в поле, так далеко от магистрального шоссе— они же в Москву в аэропорт ехали?
— Лично мне кажется, приехали они сюда сами на своей машине; сказал Трубников. Только вот что дальше тут приключилось, по данным первичного осмотра установить не представляется возможны… — Он вдруг оборвал себя на полуслове и сделал Кате предостерегающий жест — тихо!
В первое мгновение Катя не услышала ничего, кроме шуршания колосьев, но затем… Чавканье глины и чьи-то шага. От неожиданности сердце Кати громко застучало. Здесь, среди этого лустынного зловещего поля, она внезапно почувствовала себя как во сне. Сон и реальность на миг будто поменялись местами, и казалось — вот сейчас произойдет нечто…
— А, это вы, Савва Драгоевич, — услышала она голос Трубникова — напряженный и одновременно удивленный, — а я смотрю — кого это сюда нелегкая несет… Вообще-то тут посторонним находиться пока не положено.
— Ну, для меня сделайте небольшое исключение. А я вас сколько раз, Николай Христофорович, просил — называйте меня просто Савва. Сами говорили, что об отчество мое язык сломаешь.
Голос, прозвучавший в ответ, был мужским, глуховатым, с ощутимым акцентом. Этому странному чужеземному акценту эхом вторила еле уловимая мелодия, словно занесенная в эту насторожённую тишину далекой радиоволной. Музыка была тихой и удивительно знакомой. Катя узнала ее сразу же — мелодия из фильма Кустурицы «Время цыган». Рожь заволновалась, зашуршала, и из нее, словно отделившись от желтой живой стены, появился человек. Это был мужчина лет около сорока, весьма примечательной наружности. Фигура его была приземистой, полной. Лицо же, напротив, очень худым, скуластым, с резкими чертами. Густые черные брови шнурками сходились к самой переносице. Нос был крупный, римский, с горбинкой. Подбородок резко выдавался вперед. Верхнюю губу оттеняла полоска темных усов. Одет незнакомец был в потертые джинсы, черную размахайку с яркими этническими узорами на груди и пятнистый жилет милитари. На загорелый лоб его была глубоко надвинута панама цвета хаки, на открытой загорелой груди, густо поросшей курчавой черной шерстью, поблескивал массивный золотой крест, из оттопыренного нагрудного кармана жилета выглядывал аудиоплеер, а мощную шею, точно гривна, окружали снятые наушники. Из них-то и сочилась мелодия из фильма Кустурицы.
Таким перед Катей предстал известный художник Савва Бранкович, и она, приглядевшись внимательно, сразу же вспомнила, что уже встречала его однажды — причем именно на том самом памятном концерте Эмира Кустурицы, когда он приезжал в Москву со своими музыкантами. Это было несколько лет назад, но Савва Бранкович с тех пор ничуть не изменился. Катя живо припомнила, что на тот концерт он явился в бело-черной зебровидной майке и военном кителе полковника югославской армии с золочеными аксельбантами, чем надолго и приковал к себе внимание всей тусовки.
— Вот решил с утра своими глазами взглянуть на это проклятое место, — объявил Савва Бранкович участковому. — Кстати, и освещение колоритное.
В эту минуту свинцовые тучи, нависшие над дальним краем поля, пронзил яркий солнечный луч. Он был похож на золотую спицу, которой насквозь прокололи небо. Капли на траве и колосьях сразу вспыхнули всеми цветами радуги. Солнечный луч, казалось, вонзился в самую середину багровой лужи, разлившейся у ног троих людей, стоявших друг против друга. Катя внезапно почувствовала, как к горлу ее клубком подкатила тошнота.
— Здесь произошло убийство, — сказала она. — Вы что же, с утра пораньше явились сюда, чтобы с любопытством посмотреть на место, где человеку нанесли девяносто ударов ножом, выпустив из него всю кровь в эту вот лужу, что у вас под ногами?
— Милашка, а ты кто? — спросил Бранкович и обернулся к Трубникову: — Христофорыч, дорогой, это что еще за птица?
— Это коллега моя, из главка нашего прибыла — Екатерина Сергеевна. Капитан милиции, — невозмутимо сказал Трубников. — Вот место с ней осматриваем. А вы, Савва, что же, с дачи своей идете?
— С дачи, — Бранкович кивнул. — Удержаться не мог — свернул с дороги сюда. Да, темное дело, очень темное… А с Полиной, значит, так и не удалось до сих пор поговорить?
— Пока нет.
— Бедный маленький воробышек, — Бранкович покачал головой. — Такие приключения в брачную ночь… Ее ведь изнасиловали, да?
— Я, Савва Драгоевич, такой информацией не располагаю и вас, то есть тебя, убедительно прошу такие слухи пока туг у нас не распускать.
— Да что там слухи! Испортили девчонку, — Бранкович вспыхнул, как порох. — Ты любого здесь спроси — все об этом только и говорят. Я б на месте отца ее и суда никакого не стал ждать,
