— Здравствуй, дед Мрок! — сказала я.
— Ась? — Он встал. — Чего надо, говорю?
М-да, внешне дед не изменился, но почти ослеп и оглох. И что он тут делал на воротах? По привычке сидел или впрямь больше некому? Нет, сквозь воротный проем было видно, что жизнь-то в усадьбе течет. Челядь занята делом. Кое-кто, заметив меня, побросал дела и таращил глаза на незнакомца.
— Это я, Дайна, — сказала чуть громче, чем хотелось.
— Кто? — прищурился он.
— Дануська! — крикнула я, наклонившись вперед и осторожно перенеся вес тела на здоровую ногу, чтобы перекинуть на другую сторону протез. Новый сгибался в колене гораздо легче, так что спешиваться теперь было не такой проблемой.
— Дануська? — Дедок всплеснул руками. — Да ну? И ты живая?
— Да. — Я с облегчением встала на твердую землю.
— Вот радость-то! — Дед засуетился, забегал вокруг, взмахивая руками, как клушка крыльями. — То-то матушка ваша обрадуется! И сестрицы! Такое счастье привалило! Эй, Пынька! Беги в покои, скажи господам — панна Дайна вернулась!
Челядь засуетилась. Какой-то мальчишка принял у меня коня, другой кинулся к дому. Его опередила женщина, до этого сыпавшая пшено курам. Ее громкий голос слышался, казалось, даже сквозь каменные стены.
Я прошла по двору, озираясь по сторонам. Он был вытоптан до твердости камня. Впереди пристроили новое большое крыльцо. А вот сад отступил за забор и стал раза в полтора меньше. Там явно вырубили несколько старых яблонь и серьезно проредили смородиновые кусты.
— О боги!
На крыльцо выскочила мама. За нею — две девушки лет восемнадцати. Маму я узнала сразу — она ничуть не изменилась, только по щекам сбегали морщины, а глаза казались тусклыми.
— Дайна? Мне сказали, что…
— Здравствуй, мама.
Она подошла, прижимая руки к груди, пробежала взглядом по моему лицу. Вспоминала ту восемнадцатилетнюю девушку, которая решила идти на войну вместо отсутствующего брата? Или отчаянно думала, что делать? Мы не виделись восемь лег. Неужели мама меня не узнала?
Узнала.
Я поняла по тому, как внезапно изменилось ее лицо.
— Дочка. Вернулась… Живая!
Непонятно, чего больше было в ее глазах и голосе — страха или радости. Вроде и хорошо, что дочь жива, а вроде все так привыкли к тому, что ее нет, что теперь не знают, как принять такого гостя.
— Живая. Мама, ты прости, что я так долго собиралась. Денег не было на дорогу. Зато теперь… вот, — я полезла в кошель на боку. Полученные от Витолда злотые всюду носила с собой.
— Ох, нет, нет, — замахала руками и попятилась мать. — Не надо! Дайна! Ох… Что же это такое?.. Ну, пошли в дом, чего тут-то стоять? Сейчас с дороги покормлю тебя. У нас все по-простому, вот завтра гостей ради такого праздника созовем, тогда барашка заколем, гусочек-курочек, за рыбой мужиков пошлю, пирогов напечем… Пироги-то любишь?
— Люблю, — улыбнулась ей. — Я твои пироги все эти годы вспоминала!
Всей толпой ввалились в дом (я с обнимающей мамой, девушки и слуги), и меня сразу потащили наверх, на второй этаж. С крутой лестницей возникла небольшая заминка: точно такие же ступени были в домике Яницы, крутые и узкие, но, хотя я привыкла спускаться-подниматься по ним, там все выглядело по-иному. Там на мне не висела мать, а ноги не дрожали от волнения и радости.
В общем, я споткнулась и непременно упала бы, если бы не перила, в которые вцепилась обеими руками.
— Ты чего? Больная приехала?
— Все хорошо, мама, — улыбнулась я. — Только… не держись за меня пока.
А в замке ступени не такие крутые и намного шире — припомнилось с болью. Там даже побегать пришлось — и ничего.
Цепляясь за перила, дальше подъем одолела одна.
— Что с тобой? — забеспокоилась мама. — Ты хромаешь? Нога болит?
— Не болит. — Я оглядела большой зал, где мы обычно раньше трапезничали, а вечерами иногда собирались все вместе просто так или с гостями. Была надежда, что отец ждет меня в кресле у пустого по летней поре камина, но его тут не оказалось. Два кресла, уже потертые, стояли на прежнем месте, а его не было. Столы оставались на месте, как и лавки вдоль стен, но сами стены оказались голыми — гобелены и охотничьи трофеи куда-то исчезли. Как и оружие, обычно развешанное между ними. Пусто.
Добравшись до кресла, с наслаждением уселась, вытянув ноги. Нет, все-таки верховая езда — не моя стихия. Не первый раз в седле сидела, а бедра и задница все равно болели. И поясницу немного ломило.
Домашние столпились вокруг меня, тараща глаза. Любопытные слуги держались поодаль, поближе к дверям, и смотрели как на заморскую диковину, словно у меня вдруг выросли три рога и длинный хвост. Я тоже с интересом и удивлением рассматривала двух девушек. Если не ошибаюсь, это погодки Янка и Ланка. Одной должно быть семнадцать, а другой около шестнадцати. Они в детстве были похожи как близняшки, так что сейчас, восемь лет спустя, оказалось тяжеловато сразу определить, кто из них кто.
— Ты — Ланка? — ткнула я наугад пальцем в одну, повыше.
— Не-а, — девушка качнула головой. — Я — Янка.
— Да ты что! Была же самая мелкая, от земли не видать!
— Вытянулась! — с гордостью заявила девушка. — И все, что надо, округлилось, — она продемонстрировала аппетитную грудь. Эх, была бы у меня такая шикарная фигура — в пехоте ко мне мужики по-другому относились бы. Хотя кто знает. Прошлого не вернуть, но я бы не согласилась вычеркнуть ни одного дня.
— Красавица! Совсем невеста…
— Невеста. — Янка вздернула носик. — И жених уже есть!
Я залюбовалась сестрами. Про двух других спрашивать не стала — и так понятно, что они давно замужем.
— Что у тебя с ногой? — Мама заметила, что я как-то странно пристроила правую, не спеша сгибать ее в колене. — Повредила?
— Давно уже. Да ты не бойся, там уже нечему болеть.
— А то смотри, я ключнице скажу, она такой отвар из бодяги делает — приложишь на ночь, замотаешь как следует, к утру все как рукой снимет!
— Спасибо, мама, уже ничего не надо.
— Да, а вдруг нарыв?
— Нарыв был, — вздохнула я, понимая, что чем раньше все расскажу, тем будет проще. — Как раз на ступне. Туда стрела попала…
— Ой! — хором воскликнули сестренки. — Настоящая? Железная?
— Да. Насквозь ногу пробила. Вместе с сапогом.
— Так надо было промыть и бальзам какой-нибудь приложить. И ты теперь из-за этого хромаешь?
— Почти, мама… — я собралась с духом. — Нет у меня больше ноги.
— Это как — нет? А куда же она…
Вместо ответа я наклонилась, задрала штанину и отстегнула подаренный князем протез. Прислонила к креслу вместе с натянутым на него сапогом. Задержала дыхание, пережидая воцарившуюся в зале тишину и не глядя на лица родных. Я и так знала, что там увижу — боль, брезгливую жалость, тайное превосходство — вот, мол, а у меня такого нет… Что, удивлены? Это похлеще рогов и хвоста будет! В Пустополье давно привыкла к таким взглядам. Были там и другие, кому мое увечье не мешало. А здесь придется все начинать сначала.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
