К этому времени уже наступила ночь, но даже в самые темные ночи редко случается абсолютный мрак. И теперь небо покрывали облака, отражавшие достаточно света, так что в моей норе можно было все-таки кое-что разглядеть.
Суглинок был мягким, копать было совсем нетрудно, но через несколько минут костяшки и подушечки моих пальцев оказались здорово исцарапанными о песок, и я отползла в сторону, чтобы поискать какое-нибудь орудие труда — палку, щепку. Дальнейшие раскопки привели к тому, что я натолкнулась на что-то твердое; но это кость, подумала я, и не металлический предмет.
Камень, решила я наконец, ощупав темный овал. Просто речной камень? Нет, это вряд ли; поверхность была очень гладкой, но на ней было что-то вырезано; некий рельеф, картинка, — однако мои пальцы оказались не настолько чувствительными, чтобы я могла понять, что там изображено.
Больше я ничего не нашла, сколько ни рылась в земле. Или скелета Йорика здесь просто не было, или же он был захоронен настолько глубоко, что мне до него было не добраться. Я спрятала камень в карман, присела на корточки и вытерла перепачканные песком и глиной пальцы об юбку. Ну, по крайней мере эти упражнения согрели меня.
Я снова уселась более основательно, взяла череп и положила его на колени. Несмотря на то, что это был довольно мрачный предмет, он все-таки представлял собой некую видимость компании, отвлекал меня от мыслей о моем бедственном положении.
Впрочем, и все мои действия в течение последнего часа или даже более тоже были ничем иным, как попыткой отвлечься; они должны были просто-напросто подавить панику, готовую вот-вот прорваться сквозь поверхностное спокойствие моего ума, как выскакивали на поверхность речного потока острые обломки унесенных водой веток. Мне ведь предстояла долгая, очень долгая ночь.
— Ладно, — сказала я вслух, обращаясь к черепу. — Ты в последнее время читал что-нибудь интересное? Нет, думаю, в этих краях ты вряд ли мог раздобыть что-то путное. Стихи тебя интересуют? — Я откашлялась и решила начать с нескольких строк Китса, которые вроде бы помнила достаточно хорошо… как называется то стихотворение? А! «Ода греческой урне». — «…навек любовь моя с тобой, тверда, как камень!» — продекламировала я. — Вообще-то оно длинное, только я его забыла. Но вообще-то такое было бы весьма кстати, тебе не кажется? Ну, может, попытаться вспомнить что-нибудь из Шелли? «Ода западному ветру» — думаю, тебе понравится.
Тут вдруг у меня в уме возник вопрос: а почему, собственно, я решила, что черепу надо объяснять, что такое европейская поэзия? У меня ведь не было особых причин думать, что бедный Йорик родился именно здесь, на американском континенте, а не в Европе… но я думала о нем именно как об индейце.
Может быть, из-за камня, который лежал рядом с ним? Пожал плечами, я решила в конце концов, что отпугивающий эффект европейской поэзии должен быть ничуть не меньше, чем у костра, — насколько это касалось местных медведей и ягуаров.
Дай стать мне лирой, как осенний лес, И в честь твою ронять свой лист спросонья. Устрой, чтоб постепенно я исчез Обрывками разрозненных гармоний. Суровый дух, позволь мне стать тобой! Стань мною иль еще неугомонней! Развей кругом притворный мой покой И временную мыслей мертвечину. Вздуй, как заклятьем, этою строкой Золу из непогасшего камина. Дай до людей мне слово донести, Как ты заносишь семена в долину. И сам раскатом трубным вознести…[2]
И тут слова замерли на моих губах. Наверху, над обрывом, появился свет. Сначала это была слабая искра, потом она разгорелась…
Первым делом я подумала, что это вновь вспыхнуло пораженное молнией дерево — огонь мог долго тлеть в глубине ствола, а потом вырваться наружу… но нет, это не было дерево. Деревья не движутся. А этот огонь медленно спускался по склону, прямиком ко мне, освещая верхушки кустов.
Я вскочила на ноги, и только тут сообразила, что до сих пор не обулась. Я в отчаянии принялась шарить руками по земляному полу норы, бросаясь из стороны в сторону. Но все было тщетно. Мои мокасины исчезли.
Тогда я схватила череп и гордо выпрямилась, босая, повернувшись лицом к свету.
* * *
Я следила взглядом за огнем, все приближавшимся ко мне, плывшим вниз вдоль склона, как облачко млечного сока. И в моем парализованном страхом уме крутились черт знает откуда взявшиеся слова: «Демоны, я не боюсь вас! Мой ум спокоен и не подвержен страсти». Не могу исключить того, что и эти строки принадлежали Шелли. Где-то в глухих уголках моего сознания сидел сторонний наблюдатель, и он пришел к выводу, что у автора цитаты нервы были куда как покрепче моих. Я прижала к себе череп.
Конечно, вряд ли он мог выступить в роли серьезного оружия, — но что-то мне не верилось, что тот, кто приближался ко мне, — кем бы он ни был, — весь сплошь ощетинился ножами и пистолетами.
Но не только царившая вокруг сырость породила у меня сомнения в том, что какой-то человек мог вот так быстро шагать сквозь заросли с пылающим факелом. Нет, просто сам огонь ничуть не был похож на факел или фонарь. Он не мигал, а светил ровным мягким светом.
Он плыл в нескольких футах над землей, как раз на такой высоте, на какой следовало бы находиться факелу, держи его кто-то перед собой. И приближался он с такой скоростью, с какой мог бы двигаться человек. Я даже видела, как он чуть-чуть подпрыгивает в такт уверенным шагам.
Я съежилась в своем убежище, наполовину скрывшись за большим комом земли и растопыренными корнями. Я похолодела, но при этом по моей спине и бокам ручьями стекал пот, и я сама чувствовала запах собственного страха. Пальцы моих ног, совершенно онемевшие, скрючились, упираясь в сырую землю и ожидая приказа бежать.
Мне уже приходилось видеть огни святого Эльма, в море. Они, безусловно, выглядели жутко зловещими, но их подвижные голубые искры ничуть не были похожи на тот бледный свет, что приближался ко мне. В этом огне вовсе не было цвета, он не разбрасывал искр; это было просто абстрактное свечение. Болотный газ, говорили люди в Кросскрике, когда вспоминали о горных огнях.
Ха, сказала я себе, хотя и беззвучно, вот уж чушь собачья! Болотный газ на ножках!
Свет двинулся сквозь заросли молодой ольхи, прямо к открытому пространству передо мной. Да уж, это был совсем не болотный газ.
Он был высок, и он был наг. Кроме штанов, на нем была только краска; длинные красные полосы сбегали по его рукам, ногам и торсу, а лицо плотно замазано черным, от лба до подбородка. Его волосы были густо смазаны жиром и уложены в гребень, из которого торчали два индюшачьих пера.
Меня нельзя было увидеть, меня полностью скрывала тьма моей норы, а его освещал факел, который он держал в руке, освещая грудь и плечи, затеняя орбиты глаз. Но он знал, что я здесь.
Я не осмеливалась даже пальцем шевельнуть. И мое собственное дыхание казалось мне невообразимо громким, оно меня просто оглушало. А он просто стоял там, чуть больше, чем в десятке футов от меня, и смотрел прямо в темноту, где я пряталась, — как будто вокруг был ясный день. И его факел горел ровно и беззвучно, и огонь был бледным, как огонь газовой горелки, и он не пожирал древесину.
Не знаю, как долго я там крючилась, не дыша, пока мне наконец не пришло в голову, что теперь уже незачем бояться. Меня все так же пробирал холод, но сердце вернулось к своему обычному ритму, а поджатые пальцы ног распрямились.
