— Навряд ли стрЕльнут, барин, — высказал он мнение, поскребя напоследок в бороде. — Гляньте, сколько полиции. Местные людишки полицию уважают, это я уж приметил. А ежели найдется какой бешеный, так не успеет и ружье поднять, не то что лук натянуть. Скрутят его или саблей рубанут, и всех делов. У азиатов с этим быстро…
Спорить граф не стал, хотя видно было, что уверенный тон слуги нимало его не убедил. Меланхолически постукивая концом трости по лаковому ботинку, Лопухин сменил направление беседы:
— Вышку видишь?
— Кто ж ее не видит, барин? Слепой разве.
— Прежде чем дирижабль поднимется в небо, заберешься на верхнюю площадку. Тебя не сгонят, о том уже отдан приказ. Твоя задача будет заключаться в том, чтобы смотреть не на дирижабль, а на зрителей. Смотреть очень внимательно. Тебе будет очень хотеться взглянуть вверх, но ты будешь смотреть по сторонам. При обнаружении покушающихся — подашь сигнал свистком. Держи свисток. Сориентируешь местную полицию… ну и наших, если потребуется. Задание понятно?
Еропка замотал головой.
— Не понятно, барин. Выходит, вы в небо подниметесь, а я на земле останусь?
— Так и выходит. А ты никак о полете мечтаешь?
— Боже упаси, барин! — перекрестился слуга. — О такой страсти мечтать! Психический я разве? Зачем мне это небо? Мне и по земле славно ходится. Но как же вы без меня? Возьмите с собой, право…
Лопухин рассмеялся.
— Дирижабль пятерых не поднимет, дурья твоя голова! Возможно, он не поднимет и четверых, в таком случае Иманиши придется поскучать внизу. Если цесаревич летит, я лечу вместе с ним, это решено. Я обещал государю. Лейтенант Гжатский возьмет на себя управление. Иманиши нужен, дабы польстить самосознанию японцев. Мест больше нет, все понятно?
— Но барин…
— Умолкни. Не по чину тебе лететь в одной гондоле с наследником престола.
Еропка обижанно засопел.
— А если в небе что случится? Если из колбасы этой газ выйдет, тогда как?
— Для тебя никак, — чуть заметно усмехнулся Лопухин. — Разбиваться в лепешку вместе с цесаревичем тебе и подавно не по чину. Сегодня твое место на галерке. Да не забудь сделать то, что я тебе сказал.
— Не извольте беспокоиться, барин, — печально вздохнул Еропка.
Вскоре послышался множественный топот копыт. Бесцеремонно раздвигая толпу, конные гвардейцы освобождали проезд для экипажа цесаревича. Минута — и экипаж подъехал. Из него выбрались цесаревич, его камердинер и Корф.
— Не усидел, — виновато улыбнулся посланник. — Все одно головы не сносить, коли случится беда. — Он суеверно поплевал через плечо и троекратно перекрестился. — Прости мне, господи, грехи мои… Неужели полет состоится, Николай Николаевич?
— По всей видимости, да.
— Беда просто! А я, признаться, надеялся на какую-нибудь неисправность…
— Увы. Пока все благополучно, как видите.
Качая головой, Корф уныло отошел.
Цесаревич выглядел трезвым и угрюмо молчал. Вероятно, он только сейчас осознал, во что ввязался. Граф подошел к нему.
— Доброе утро, Мишель. Прекрасная погода для полета. Еще четверть часа — и, пожалуй, можно начинать.
Михаил Константинович ответил рассеянным кивком. Он был бледен. Разве только слепой не заметил бы: цесаревич трусит, сильно жалеет о своей похвальбе и размышляет о том, как бы избежать воздухоплавания. Однако поздно! Отказаться — конфуз. Это было понятно даже ему.
Гондола с забравшимся в нее лейтенантом Гжатским оторвалась от земли и закачалась в воздухе, удерживаемая якорем. Перестала булькать гидролизная машина, и шланг был отсоединен. Лейтенант осторожно зажег керосиновую горелку. Теперь оставалось ждать совсем недолго: много ли времени нужно, чтобы развести пары в маленьком котле?
В стороне слышались нестройные звуки медных труб — маленький оркестр готовился грянуть марш. Тихонько бухнул турецкий барабан. Блестели на солнце тарелки.
Появился Иманиши — вежливый, как всегда, но непреклонный.
— Я не ужинал, не завтракал, пил очень мало воды и сгонял вес тела в фехтовальном зале, а затем в бане, — очень серьезно сказал он Лопухину. На высокого атлетического Гжатского, весившего никак не менее шести пудов, и на его дагерротипный аппарат, взятый в полет ради съемки видов Токио с высоты, он не смотрел. — Если понадобится, я оставлю на земле свою обувь и всю одежду. Оставлю даже оружие, кроме вакидзаси. — Он указал на короткий меч, похожий на большой, слегка изогнутый кинжал в лакированных ножнах.
«Хорош будет цесаревич рядом с голым японцем, — подумал Лопухин. — Сенсация для светской хроники… Интересно, как далеко готов зайти Иманиши в служении долгу? Если для облегчения аппарата ему придется отрубить себе ногу — отрубит?»
Вслух он сказал:
— Добро. Сейчас увидим.
Десять дюжих матросов ухватились за гондолу и подтянули ее к самой земле. Четверо воздухоплавателей заняли свои места.
Гжатский следил за стрелкой манометра. Покрутил оба штурвала, от чего задвигались большие, обтянутые шелком рамы, расположенные на киле позади винта, — воздушные рули.
Отец Варфоломей в чистой новенькой рясе, сбереженной специально для этого случая, окропил гондолу святой водой, читая нараспев молитвы. При этом лейтенант Гжатский насколько возможно закрывал от брызг раскаленный котел собственным телом и не сводил страшного взгляда с дымящейся кадильницы.
Кое-кто из японцев последовал примеру русских, снявших шапки.
— Простите, Ропухин-сан… — Волнение Иманиши выразилось лишь в том, что на сей раз он не выговорил «л». — Зачем здесь эти мешки?
— Балласт, — объяснил Лопухин. — В них песок. Будем сбрасывать мешки, если не сможем компенсировать потерю высоты рулями.
— Благодарю. Но как же мы опустимся вниз, если захотим это сделать?
— Опять же при помощи рулей. В крайнем случае стравим немного газа. Видите клапан?
По команде Гжатского матросы разом отпустили гондолу. Она осталась стоять на земле, как приклеенная.
— Выбрасывайте мешки по одному, — скомандовал лейтенант.
Здесь он имел на это право. Командиром воздушного судна был он и не стеснялся приказывать. И если бы он не был занят у котла и штурвалов управления, ему все равно повиновались бы.
Даже цесаревич лично выбросил один мешок.
— Хватит! Нет, еще один!
Осталось всего два мешка. Освобожденная от якоря гондола медленно оторвалась от земли и пошла вверх. Рядом проплывала бревенчатая вышка, уходя вниз. Внизу кричали «ура». Оркестр заиграл бравурный марш.
— Отдать причальный конец!
Освобожденный дирижабль плыл вверх, как обыкновенный воздушный шар. Ветер сносил его на запад. Но вот запыхтел двигатель, замелькали лопасти винта, и воздушное судно развернулось против ветра. Сразу отпустила липкая духота. Земля была уже саженях в двадцати внизу. Люди переставали казаться людьми, становились муравьями. А на западе и юге раскинулся огромный город, и дальние края его терялись в дымке.
— Как красиво! — не сдержал восхищения Иманиши.
На взгляд Лопухина, Токио вовсе не был красив, особенно окраина: узкие кривые улочки, одноэтажные домишки с крышами из дранки, обмазанной глиной, грязные воды ленивой Сумидогавы… Но, во-первых, о вкусах не спорят, а во-вторых, вдали, в центре города различалось нечто более примечательное: современные каменные дома, утонувшие в парковой зелени монастыри с высокими пагодами и, конечно, комплекс зданий и садов императорской резиденции.
На пустыре было тесно от людей. Многие зеваки стояли на улицах, раскрыв рты, некоторые лезли на крыши. Там и сям мелькали мундиры полицейских.
Крики восторга заглушили оркестр. Гжатский улыбался — сегодня он был триумфатором. Граф оглянулся на вышку — Еропка стоял на площадке, как было приказано, но ясно было, что приказ глупый — кто услышал бы свисток при таком гвалте?
— А там что за люди? — указал Лопухин. — Солдаты?
— Пожарные, — кратко ответил Иманиши.
— На случай, если мы упадем на город? Предусмотрительно.
Иманиши не уловил едва заметной иронии. Или сделал вид, что не уловил.
— Благодарю за незаслуженную мной похвалу. Наши города легко горят, особенно в жаркое время года.
Ответ был исчерпывающим. Оставалось лишь надеяться, что пожарные с их ведрами и баграми сегодня не понадобятся.
Цесаревич вел себя тихо — просто стоял, вцепившись пальцами в борт гондолы. Щелкнул затвор фотографического аппарата — Гжатский снимал толпу внизу. Негромко лязгнул механизм перезаряжания фотопластинок.
