Из окон первого этажа по троице открыли огонь. Пристяжь Барона меткостью стрельбы не отличалась, однако с близкого расстояния промахнуться было нелегко.
– Билят, – сказал Геворкян, поймавший брюхом две пули. – А мне не больно совсем, ара, да.
С чердака стрелков поддержал автомат. Очередь разворотила Феоктистову грудную клетку, отчего тот стал припадать на левый бок и промахиваться правой рукой по предметам. Добраться до дома рана, однако, не помешала.
– Ништяк, – сказал Феоктистов и хрипло заржал. – Они шмаляют, а нам по хрен.
Геворкян ногой вышиб входную дверь, и троица ввалилась вовнутрь. Из угловой комнаты навстречу выскочил человек, в упор выстрелил Феоктистову в грудь.
– Одной дыркой больше, бля, одной меньше, – философски заметил Феоктистов. – Он нагнулся, подобрал с пола чугунную кочергу и, изловчившись, разнес стрелявшему череп.
Геворкян подхватил из руки убитого пистолет и открыл огонь. Одна пуля угодила в задницу Щеголеву, который, впрочем, не обратил на это внимания. Другая вошла в глазницу сбегающему вниз по лестнице автоматчику, остальные ушли в молоко.
Феоктистов завладел автоматом и дал очередь в потолок. Где-то на втором этаже испуганно закричала-запричитала женщина.
– Бабу кончать не обязательно, – прохрипел Феоктистов. – Пахана замочим и рвем когти.
– Кончать бабу не надо, ара, – сказал Геворкян. – В бабу кончать надо, билят.
– Чем кончать будешь? – подал голос Щеголев. – У тебя кончалово уже три дня как отсохло.
– Молчи, гетваран, замочу, билят, – возмутился Геворкян.
– А меня уже и так замочили, – огрызнулся Щеголев.
Толкаясь и матерясь, все трое затопали по лестнице наверх. Внезапным выстрелом Геворкяна, обогнавшего остальных, отбросило назад. Он повалился на Феоктистова и сшиб его с ног.
– На кого руку подняли, сявки?!
На площадке второго этажа появился Барон в распахнутой кацавейке и широких плисовых штанах. На волосатой груди раскачивался массивный золотой крест. В руках пахан держал мощное помповое ружье.
– Забыли, гниды позорные, как передо мной в грязи ползали, в верности клялись? Что, воровская честь уже ничего не стоит? Фека, мы с тобой кровью повязаны, забыл? А ты, Ереван? Вспомни, как на киче чалились. А этот, – он кивнул в сторону Щеголева. – До чего же мы дожили, что такая мразь посягает на вора. – Барон сурово повел бровью.
– Прости, батяня, – всхлипнул Геворкян. – Бес попутал.
Щеголев попятился назад, озираясь и оглядываясь на разбитые окна. Только Феоктистов, ошарашенно мотая головой, остался, где был.
Барон лениво приблизился, стволом помповика ткнул Феоктистова в развороченную пулями грудь, и тот загремел по ступенькам.
– Шухер, менты! – истерически заорал Геворкян. – Мусора, билят!
– Хрен-то с ними, – отозвался Феоктистов.
– Уходить надо, – заверещал Щеголев и рванулся к выходу.
Внезапно входная дверь распахнулась, впустив запах травяного дымка и жженых перьев. На пороге появился высокий негр в черном плаще. Лицо его было расчерчено белой глиной, черные ладони сжимали обод плоского, блином, барабана.
– Хозяин, – прошептал Геворкян.
Небрежно пнув замешкавшегося Щеголева в зад, негр сделал два шага вперед.
– Не подходи! – наставив ружье на гостя, завопил Барон.
– Мне не обязательно подходить к тебе, – медленно сказал негр. – Мне даже не надо быть рядом. Но я хочу это видеть. На, лови.
Негр махнул рукой. Пестрый круглый предмет описал в воздухе параболу, угодил Барону в грудь, и пахана скрутило волной чудовищной боли. Барон заревел и, раздирая грудь ногтями, повалился навзничь.
Когда выстрелы прекратились, крики смолкли и барабан затих, Огурцов осторожно выбрался из-под забора, приподнялся на четвереньки и пополз к усадьбе. Он успел увидеть метнувшиеся от входа тени. В следующий момент невидимая сила оторвала Степу от земли и с размаху приложила о штакетник. Он сполз по доскам забора спиной и потерял сознание.
Когда Огурцов очнулся, все уже кончилось. Во дворе несколько незнакомых милиционеров, видимо, из Сестрорецка, стаскивали под навес тела убитых.
Возле крыльца лейтенант Спицын блевал на молодую майскую траву. Завидев Огурцова, он виновато выпрямился, отер губы и кивнул в сторону дома:
– Потапов там. Иди…
– А ты?
– Я уже был, – Спицын скривился, схватился за рот, отвернувшись с явным желанием продолжить.
В доме пахло сложной смесью пороха, крови, гниения и человеческих испражнений. С площадки второго этажа мерно капали капли крови.
– Поднимайся сюда, – позвал Потапов. – Интересно, кто это его так уделал?
В луже крови лежало то, что недавно считалось паханом и воровским авторитетом. Задний проход у него был разорван, оттуда лезли наружу сизые волны кишок. Грудь была основательно порезана, язык наполовину вырван и свисал из-за порванной щеки в красную глянцевую лужу.
Огурцов не стал рассматривать детали, отвернулся и уставился в пол. В углу он заметил необычную вещицу, подошел, поднял.
– Взгляни, – он протянул Потапову куколку в кацавейке и плисовых штанишках. Из задницы куколки торчал карандаш, тряпичный рот был разорван, а восковую грудь пересекали поперечные полосы. – Дети, что ли, баловались?
Происшествие в дачном поселке под Сестрорецком списали на воровские разборки. Вдову Цуряну, от пережитого тронувшуюся умом, определили в сумасшедший дом, а усадьба досталась по наследству дальней родне, ни в каком криминале не замешанной.
Двадцать пятого мая, аккурат в День свободы Африки, Огурцов отозвал Потапова в сторонку.
– Слушай, Володя, давно хотел тебя спросить. А этот, черный, как его, Баминго Дзанга. Он там был, в Сестрорецке?
– Был, – спокойно сказал Потапов. – Я с ним встретился у ворот.
– И что?
– А ничего. Руку пожал и в глаза посмотрел.
– Как?! Он же убийца! На нем те трое, да и Барон.
– Да-а? – Потапов весело взглянул на Степана. – А скажи-ка, каким образом, способом и орудием был умерщвлен гражданин Цуряну?
Огурцов пожал плечами.
– Эксперты теряются в догадках. Говорят, что руками.
– Представляешь, как преступник забрызгался? А на Баминго ни капли не было. К тому же есть такая деталь, как дипломатическая неприкосновенность. И еще один фактор.
Потапов похлопал по карманам в поисках сигарет. Огурцов протянул ему пачку «Партагаса». Капитан сморщился, но сигарету взял, закурил.
– Так что за фактор? – не выдержал Степан.
Потапов задумчиво выпустил струйку дыма и внимательно посмотрел на Огурцова.
– Справедливость, Степа. Справедливость.
Поговаривают, что в старом подземном бункере, затерявшемся среди дюн на побережье Финского залива, поселилось привидение. По слухам, оно безвредное, только несколько грубовато и безлунными ночами бранится на три голоса. Якобы, если вслушаться, можно различить загробные слова: «билят», «ништяк», «в натуре» и совсем уж экзотическое «кочумай». Иногда прохожим удается разобрать, как два грубых голоса, гортанный и хриплый, грозят третьему, писклявому. А самым-самым везучим случалось услышать, как привидение поет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
