мысленно проклиная его осведомленность в демонологии. Потом все же прочел новое заклинание.
– Гроссмейстер, мы рискуем. Он может прогневаться.
– Заклинание огня… – бросил Сенкевич.
Клаус принялся священнодействовать: взял пергамент со знаком Марбаса, уложил в железную шкатулку, на дне которой была насыпана сера, бросил в костер, произнес обращение к огню – даже это не помогло. Лишь после заклинания большого проклятия над поляной пронесся порыв ветра, пламя в костре заколебалось и в магическом треугольнике появился огромный лев. Его шкура отливала золотом, пышная грива сияла, словно была сделана из огня, глаза горели, как драгоценные камни.
Клаус поспешно вытащил шкатулку из костра, проговорил приветствие. Из львиной пасти вместе с рычанием исторглись слова:
– Чего ты хочешь, человек? Желаешь ли знать правду о скрытых вещах или секретах? Хочешь наслать на кого-нибудь болезнь или вылечить ее? Алчешь мудрости и знаний в искусствах механики? А может, мечтаешь превратить кого-нибудь в зверя или другое существо?
– Мне нужно знать одну тайну. Скажи мне, о дух Марбас, кто обращается в вервольфа?
Демон молчал, покачиваясь в треугольнике. Клаус повторил вопрос. В ответ Марбас издал такое злобное рычание, что альбинос подпрыгнул в защитном круге. По приказу Сенкевича он перефразировал вводные – демон задрожал, словно от сильной боли, потом впал в бешенство. Рвал землю когтями, издавал чудовищные вопли, бился о невидимую преграду, как о стекло, пытаясь выбраться, изрыгал проклятия и угрозы. Демонолог приказал ему обратиться в человека, снова попросил ответить – получил лишь новую порцию проклятий. Так ничего и не добившись, Клаус позволил духу удалиться.
– Что это было? – спросил Сенкевич.
– Так ведут себя демоны, если не могут выполнить поставленную демонологом задачу, – ответил Клаус. – Наложенные на них заклинания причиняют тогда невыносимые муки. Должен заметить, Гроссмейстер, что высшие демоны – чрезвычайно злопамятные твари. Марбас еще попытается отомстить, чтоб он сдох.
– Но почему он не сумел ответить на вопрос? Открывать тайны – его свойство, работа, так сказать.
Клаус задумался.
– Может быть всего два объяснения. Первое: разглашение тайны запрещено великим повелителем духа.
– Кто его повелитель?
Клаус одними губами произнес грозное имя.
– Хорошо. А вторая причина?
Демонолог пожал плечами:
– Возможно, вопрос задан так, что демон не может на него ответить.
– Ладно. – Сенкевич открепил от плаща защитные знаки, вышел из круга. – Пошли домой.
По дороге он размышлял над словами Клауса. Если повелитель Марбаса запретил ему рассказывать, кто обращается в вервольфа, – значит, тварь находится под высшим покровительством. Следовательно, оборотень создан заклятием очень сильного колдуна, настолько сильного, что тот не побоялся прибегнуть к помощи одного из владык ада. Сенкевичу ничего не было известно о существовании такого человека.
Если же не так задан вопрос… Но как еще можно его задать? Вроде бы все совершенно правильно. Кто обращается в вервольфа? Здесь подразумевается четкий, определенный ответ. Если только…
Если Марбас не видел оборотня? Не знал о его существовании? Что, если этого человека скрывала пентаграмма Соломона? Выставляя ее перед собой, для демона ты словно исчезаешь из мира живых, дух неспособен почувствовать тебя. А он, Сенкевич, все время вызова простоял, закрывшись пентаграммой…
Сенкевич гнал от себя мысль, которая давно уже мучила его: что, если вервольф – он сам? Как там сказал тот колдун, которого схватила инквизиция? «Будь проклят, Фридрих Берг! Чтоб тебе захлебнуться в крови!» Что, если это проклятие сделало его вервольфом? Слова подходящие…
Странные сны, в которых он гонялся за Розой по ночным улицам Равенсбурга, боль в костях по утрам, металлический привкус во рту, кровь на губах… А после гибели Розы он проснулся весь в крови.
Если он вервольф, может ли не помнить о том, что творит по ночам?
Вспомнилась печальная улыбка девушки, ее уклончивый взгляд. В последнее время Роза была грустна. Знала? Она не выдала бы, любила. Потому боялась, стала убегать по ночам из дома? А он, выходит, все равно нашел ее и убил…
Сенкевич помотал головой. Не может этого быть! Не раскисай прежде времени, сказал он себе. Есть простой способ проверить, вервольф он или нет – поставить охрану возле двери. Нет, лучше прямо в комнате. Вооружить… чем вооружить? Мечами, вестимо. Хотя нет, приказать: пусть ловят живым. Интересно, можно ли снять проклятие?
Он решил не задумываться над этим, пока не выяснит правду.
Глава двенадцатая
Дан
– Клинок, останься. Сейчас приведут колдуна, – устало произнес Шпренгер. – Вчера на допросе он упорствовал, но я уверен: он что-то скрывает.
Стражники ввели избитого, дрожащего человека, швырнули перед столом на колени.
– Ну что, Питер Шульц, сегодня будешь говорить? – спросил Шпренгер.
Мужчина молчал, упорно глядя в пол.
– На дыбу! – взвизгнул Инститорис. – В тиски!
– Подожди, брат Генрих. – Голос Шпренгера звучал спокойно и почти дружелюбно. – Может быть, Питер все же одумается. Покайся, облегчи душу, сын мой.
– На дыбу! – упорствовал толстяк.
– Что ж, возможно, ты и прав, брат Генрих, – опечалился Шпренгер. – Палач…
Румяный молодец подступил ближе, засучивая рукава. Шульц задрожал сильнее, по щекам потекли слезы:
– Не нужно дыбу, ваша святость. Я все скажу, только не пытайте больше!
– Господь зачтет тебе искреннее раскаяние, – вздохнул Шпренгер. – Итак, занимался ли ты колдовством, летал ли на шабаши?
Питер Шульц сознавался во всем подряд: в ведовстве, колдовстве, сношениях с суккубами, ночных полетах верхом на свинье, срамном поцелуе, оборотничестве. Выдавал сообщников, называя имена соседей, друзей и близких. Дан слушал вполуха – большая часть признаний была самооговором под страхом пытки. Он уже привык к такому, испытывал лишь раздражение и брезгливость, но продолжение допроса заставило его насторожиться:
– Назови имя самого сильного колдуна в городе.
– Это был бургомистр Иоганн Юний, – быстро, словно заученно проговорил Шульц. – Других я не знаю…
– Подумай хорошо. Этот человек появился в городе недавно, он чужак. Назови его имя.
Дан внимательно наблюдал за Шульцем. Если изначально колдун боялся пытки, то сейчас его лицо выразило абсолютный ужас и растерянность.
– Но я ничего не знаю… – проблеял он.
– Подумай хорошо, дитя мое. – В голосе Шпренгера прозвучали скорбные ноты.
– На дыбу! – снова возопил Инститорис.
– Но подожди, брат Генрих…
– Нет, пытать! – Толстяк вскочил со скамьи, капризно топнул ногой.
Дан усмехнулся про себя: монахи успешно играли в «плохого и хорошего копа». У них получилось, Шульц расплакался:
– Он убьет меня! Его слуги перережут мне горло… Они всегда так делают с предателями…
– Мы поймаем его, – мягко заверил Шпренгер.
– Выбирай, как издохнуть: на дыбе или с перерезанным горлом! – подбодрил Инститорис.
– Назови его имя.
– Никто не знает его имени, – прошептал Шульц. – Все называют его Гроссмейстер.
– Где его найти?
– Клянусь, не знаю! Его никто не видел!
Шульц заговорил быстро, лихорадочно, словно боялся, что его перебьют и
