– Если упал не лицом вниз – значит, это всего лишь обморок, и он еще может выкарабкаться, – со знанием дела заметил Жакмен Лампур. – Мы, люди шпаги, больше понимаем в таких вещах, чем все аптекари и цирюльники вместе взятые.
– Лекаря! Лекаря! – вскричал принц, забыв о своем гневе. – Может, еще не все потеряно! Я озолочу того, кто спасет моего сына, последнего отпрыска великого рода! Что же вы медлите? Скорее, скорее!..
Двое из четверки бесстрастных лакеев с канделябрами, бесстрастно созерцавших происходящее, отделились от стены и кинулись исполнять повеление господина. Другие слуги со всеми предосторожностями подняли де Валломбреза, перенесли в его опочивальню и уложили на кровать.
Пожилой вельможа проводил это шествие горьким взглядом, в котором негодование сменилось скорбью. Его род мог угаснуть вместе с сыном, которого он и любил, и ненавидел, но в эту минуту он словно забыл о многочисленных пороках молодого герцога, помня лишь его блестящие дарования. Глубоко удрученный, принц несколько минут пребывал в безмолвии, которое никто не осмелился нарушить.
Тем временем Изабелла окончательно оправилась от обморока, собралась с силами и теперь стояла рядом Сигоньяком и Тираном, опустив глаза и пытаясь привести в порядок свой наряд. Лампур и Скапен топтались позади них, как персонажи второго плана на сцене, а в дверях мелькали озадаченные физиономии головорезов и наемников, которые принимали участие в схватке, а теперь беспокоились о том, что их ждет в дальнейшем. Что, если их снова вернут на галеры или отправят прямиком на виселицу за содействие де Валломбрезу в его преступных затеях?
Наконец принц прервал тягостное молчание:
– Я требую, чтобы все, кто служил своими шпагами и иными бесчестными делами низким страстям моего сына, немедленно покинули этот замок. Достоинство дворянина не позволяет мне превратиться в доносчика или палача, поэтому скройтесь с глаз долой, спрячьтесь в свои смрадные логова. Правосудие и без меня рано или поздно найдет туда дорогу!
Никто не стал обижаться на эти сомнительные любезности. Бретеры, которых Лампур уже успел развязать, молча ретировались во главе со своим предводителем. Когда же они скрылись из виду, принц взял Изабеллу за руку и отделил ее от друзей.
– Прошу вас, мадемуазель, – обратился он к девушке. – Отныне ваше место – рядом со мной. Судьба отняла у меня сына, и теперь ваша прямая обязанность – вернуть мне дочь!.. – Произнеся это, принц смахнул непрошеную слезу, а затем, обращаясь к барону де Сигоньяку, с достоинством произнес: – А вы, сударь, можете удалиться вместе с вашими товарищами. Изабелла останется под защитой своего отца в замке, который и впредь будет ее домом. Сейчас моей дочери не следует возвращаться в Париж. К тому же она досталась мне слишком дорогой ценой, чтобы отпустить ее от себя… Да, вы, месье, отняли у меня надежду на то, что мой род не продлится в веках, но несмотря на это я признателен вам, ведь вы остановили моего сына на пороге постыдного поступка, да нет – неслыханного преступления! И я предпочитаю, чтобы герб мой был запятнан кровью, но не грязью. Герцог де Валломбрез вел себя подло, и вы имели все основания убить его; защищая невинность и добродетель, вы показали себя истинным дворянином, каким, насколько я знаю, вы и являетесь. Вы были правы! За спасение моей чести заплачено смертью ее брата. Но это говорит рассудок, тогда как мое отцовское сердце противится этому всеми силами. Боюсь, что во мне может зародиться мысль о неправедном мщении и я не смогу с собой совладать, поэтому прошу вас как можно быстрее удалиться. Я не стану вас преследовать и постараюсь помнить о том, что лишь жестокая необходимость направила ваш клинок в грудь моего сына.
– Монсеньор! – с глубочайшим уважением проговорил барон. – Отцовская скорбь священна для меня, и я безропотно вынес бы самые оскорбительные и горькие слова в свой адрес. Скажу только, что в этом поединке я ничем не погрешил против чести. Я не буду обвинять несчастного герцога де Валломбреза ради того, чтобы обелить себя в ваших глазах. Поверьте, я не искал с ним ссоры, он сам снова и снова становился на моем пути, хотя я много раз щадил его во всех стычках. И на сей раз он сам, ослепленный яростью, бросился на мой клинок. Я оставляю в ваших руках Изабеллу, которая для меня дороже жизни, и удаляюсь навсегда. Признаюсь, мое горе стоит вашего, ибо эта прискорбная победа для меня горше поражения, ведь она лишила меня счастья всей моей жизни. Лучше бы мне самому оказаться убитым, быть жертвой, а не победителем!
Сдержанно поклонившись принцу и задержав долгий взгляд, полный любви и сожаления, на Изабелле, Сигоньяк, сопровождаемый Лампуром и Скапеном, спустился по лестнице к парадному входу. Оглянувшись на ходу, барон успел заметить, что Изабелла оперлась на парапет и поднесла к глазам, полным слез, кружевной платок. Что она оплакивала – смерть брата или потерю возлюбленного? Последнее показалось ему ближе к истине, так как ненависть девушки к де Валломбрезу, даже после невероятного известия о том, что они в близком родстве, едва ли могла мгновенно превратиться в сестринскую любовь. Поэтому Сигоньяк удалился, отчасти утешенный слезами той, которую любил. Что поделаешь – уж так устроено человеческое сердце!
Миновав замковый двор и подъемный мост, Сигоньяк и остальные актеры направились вдоль рва к лесу, где были спрятаны их лошади. Внезапно их внимание привлекли жалобные стоны, доносившиеся оттуда, где в воде лежало поваленное дерево. Оказалось, что театральный швейцар, так и не сумев выпутаться из гущи переплетенных ветвей, рухнул вместе с подрубленной вершиной в воду, да и застрял там, уцелев только потому, что его голова осталась на поверхности. Скапен ловко прыгнул на ствол, наполовину скрывшийся под поверхностью, и мигом вытащил швейцара, мокрого, трясущегося от холода и с ног до головы облепленного водорослями.
Лошади, застоявшиеся в низине, в которой их укрыли друзья, бодро заржали при виде хозяев и с места взяли бодрой рысью.
– Ну, и что вы думаете обо всех этих событиях? – поинтересовался Тиран у барона, ехавшего рядом с ним стремя в стремя. – Развязка, словно в настоящей трагикомедии! Это торжественное прибытие разгневанного отца, предшествуемого слугами со светильниками, причем ровно в ту минуту, чтобы положить конец безумствам вельможного сынка! А опознание утраченной дочери благодаря перстню с печаткой! Разве нечто подобное не доводилось нам видеть на сцене? Хотя, чему тут удивляться: если театр отражает жизнь, то и сама жизнь должна быть похожа на него, как оригинал на мастерски исполненный портрет. Скажу вам то, о чем до сих пор предпочитал помалкивать: в труппе давно ходили разговоры о знатном происхождении Изабеллы. Блазиус и старая Леонарда до сих пор помнят принца – в ту пору он был еще герцогом, – который ухаживал за Корнелией и не пропускал ни одного спектакля с ее участием. Леонарда не раз принималась уговаривать Изабеллу разыскать отца, но та по своей врожденной кротости и скромности всегда наотрез отказывалась, не желая навязываться высокородному семейству и предпочитая довольствоваться тем, что выпало на ее долю.
