– Ценный? – Характеристика с места работы лейтенанту понравилась. Он даже поощрительно хлопнул философа по плечу.
Дубинкой.
– У нас игра… ролевая… мы цветок папоротника ищем, на Купала! Клады отворять!
– Клады в случае чего полагается не отворять, а сдавать государству! – отметили сотрудники органов. – За полагающееся вознаграждение! В курсе, граждане?
– В курсе! – хором выдохнули граждане.
Всю обратную дорогу Глеб выслушивал от Миши панегирики в свою честь. И ощущал благодатные перспективы для карьеры.
11
Осенью, не дожидаясь защиты диплома, сыграли свадьбу. Со стороны жениха свидетелем выступал милейший старичок Игорь Родионович, проникшийся к «молодому человеку» искренней любовью. Свидетелем же со стороны невесты был лейтенант Беляк, двоюродный брат Ольги, неотразимый в штатском костюме-тройке. Оба свидетеля, старый и молодой, со значением переглядывались, подливая друг дружке горилки, Ольга хихикала, а Глеб благоразумно решил не вдаваться в подробности. Было – сплыло. Мало ли у какой невесты дача в Медвежьем Яру, мало ли какие родственники ночуют на этой даче в нужное время, вздумав попатрулировать на досуге в темное время суток… Тем более что Мишу на свадьбу не пригласили, в отличие от старшего сержанта Выдры. По счастливому стечению обстоятельств главный менеджер ковена крайне вовремя уехал на месячные курсы повышения квалификации.
В конце концов, меньше знаешь, крепче спишь, как учит нас философия, царица наук.
– Горько!
Общий любимец, кобель Рекс, валялся под столом и требовал еды. Для порядку, потому что уже не лезло.
КАМЕНЬ ЗАВЕТА
У Сашки Нестрибайлы был нюх, от зависти к которому любая ищейка удавилась бы во щенячестве. На этом неординарном свойстве держались, как мясо на скелете, все прочие черты Нестрибайловой личности – заурядные, к сожалению, черты. В меру умный, в меру честный, в меру добрый Нестрибайло и фамилию носил самую обыкновенную: в паспорте он значился как Петренко. Зато статьи его и заметки, бастарды великого нюха и среднешкольной грамотности, носили звучное имя отца: за коротенький текстик, подписанный Нестрибайло, местные газеты судились и дрались.
Однажды воскресным утром Нестрибайло съел яичницу, выпил кофе и решил, что пора прогуляться по свежему воздуху. День выдался дождливый и ветреный, обычно в такую погоду Нестрибайло сразу после завтрака ложился спать, однако нюх его уже вибрировал, как дрожит струна в ответ на тончайшее колебание воздуха. Нестрибайло еще сам не знал, куда пойдет и зачем, но путь его был предопределен: он шел к городскому парку.
На центральной площади зонты боролись с порывами ветра: открывались, ловя водяную пыль, гнулись и выворачивались наизнанку, схлопывались и открывались снова. Натянув на голову капюшон, Нестрибайло пересек брусчатку и увидел, что вход в парк перекрыт почему-то милицейской машиной и вдоль ограды тянется цепь мрачных ментов в блестящих от мороси плащах.
Если бы Нюх был большой доброй псиной и шел сейчас рядом с хозяином, потряхивая намокшей от дождя «шубой», Нестрибайло непременно опустился бы на корточки, потрепал дружка по холке и поцеловал в холодный черный нос. «Ай да Сашка!» – сказал Нестрибайло сам себе и потихоньку, вроде бы невзначай, влился в небольшую толпу, скандалившую с милицейским чином у закрытых ворот.
Толпу в основном составляли шахматисты, каждое воскресенье проводившие в обществе коллег под кровом паркового павильона. Были здесь и несколько спортивных бабушек, и пара пацанов со скейтами (струйки воды стекали по козырькам их кепок, надетых задом наперед). Все хором спрашивали и требовали ответа: почему в воскресный день вход в парк, излюбленное место отдыха горожан, прегражден сотрудниками милиции?
Милицейский чин ссылался на приказ, отданный начальством, и рекомендовал обратиться с вопросом к кому-нибудь другому: к районному депутату, например. Или в приемную мэра. Или в небесную канцелярию. Ни шахматистов, ни бабушек такой ответ не устраивал, и только пацаны, пошептавшись, смылись куда-то вместе со скейтами: возможно, пошли в ближайший гастроном испытывать удачу на игровых автоматах.
Толпа то редела, то пополнялась новыми удивленными гражданами. Нестрибайло прошелся взад-вперед, приметил сержанта, печального, как забытый под дождем мяч, подобрался к нему бочком-бочком и предложил закурить.
Увы, сержант ничего не знал. Нестрибайло славился умением вытягивать информацию из любых фигурантов – но сержант при всем желании не мог ему помочь. Он скорбел о загубленном воскресенье и молча ненавидел начальство: чтобы выяснить это, не стоило заводить разговор. Хватало одного взгляда на лицо под серой фуражкой.
Нестрибайло оставил сержанта и тихонько проскользнул вдоль ограды, все дальше и дальше от входа. Там, где забор достигал высоты двух человеческих ростов, милицейское оцепление редело; Нестрибайло спокойно нырнул в кусты, нашел дыру, хорошо известную ему со школьных лет, и очутился на запретной территории.
Во всем парке более-менее ухоженной была только центральная аллея, а потому Сашка пробирался в зарослях легко и незаметно, как Чингачгук. Шахматный домик пустовал, и клетчатые столы напрасно ждали завсегдатаев. На детской площадке паслись голуби, подбирая вчерашние крошки, кукурузные хлопья и семечки. Полоса внезапного отчуждения казалась живой, обжитой, как дом, из которого только что ушли хозяева, – но тень зловещего будущего, сталкеровской «зоны», уже висела над беседками и аллеями, над крапивой и разбитыми фонарями. Пусть циничный Нестрибайло уверял себя, что все это чушь и фантазии, – по спине под рубашкой то и дело пробирался холодок.
Над прудом, заросшим ряской и тиной, с лодочной станцией и флотилией пустых бутылок, прибившихся к домику смотрителя, молчал вечный враг здравомыслящего человечества – мощный репродуктор. Без его завывания, к которому давно привыкли и младенцы в колясках, и старушки на лавочках, тишина над водой казалась не просто густой – монолитной. И тем не менее люди в парке были, много людей, энергичных, целеустремленных, агрессивных; густой поток матерной брани расползался от места их сосредоточения, легко преодолевал эфемерные барьеры зеленых изгородей и указывал Нестрибайле путь к источнику информации.
Нестрибайло поспешил.
За прудом, в стороне от пересечения аллей, с незапамятных времен лежал огромный камень. Бока его покрывали надписи, от самых простых – «Здесь был К.» – до длинных и вычурных, причем неведомые блюстители нравственности периодически замазывали белой масляной краской самые смелые выражения и слова. Надписи смывались дождями, уносились ветром, и новые поколения влюбленных писали на камне помадой и мелом: счастливцы – признания, неудачники – проклятия. У камня было пять ровных граней, и сверху он выглядел как правильный пятиугольник. Кто-то из коллег Нестрибайлы написал однажды в юбилейной заметке, что камень, мол, представляет собой знак качества, который сама природа поставила на нашем замечательном парке, гордости горожан…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
